Сергей Харлов
Сбиватели
1
Шоссе I-93N
— Авария произошла в тот момент, когда «Бьюик» пытался обогнать автомобиль «Тойота Марино». В результате «Бьюик», уходя влево, на высокой скорости коснулся «Тойоты», вылетел в кювет и врезался в дерево. Типичный случай. Водитель «Бьюика» скончался на месте — перелом позвоночника, рёбра, столкнувшись с рулём, проткнули лёгкие насквозь, обширное внутреннее кровотечение завершилось летальным исходом… — надрываются фонящие динамики джипа, выплёвывая слова дикторши, молоденькой девушки.
— Что за дерьмо играет в моей машине? — говорит Брет Салливан.
Эту машину подарил ему отец. Старый тёмно-красный «Шевроле Субурбан» везёт Брета, Пола и Гарольда по пустынному федеральному шоссе I-93N. Пол за рулём, Гарольд справа от водителя, негодующий Брет расположился на заднем сиденье. Сиденье это видало виды — пропитано пивным запашком и всё в подозрительных белых пятнах. У каждого своя теория на этот счёт, и каждый видит свои плюсы и минусы в обшивке заднего сиденья джипа.
Пол Кауфман, друг Брета, говорит так: «Сперма не пахнет, в отличие от пролитого пива».
Гарольд Маринвилл, друг Брета, говорит так: «Пиво не оставляет пятен, в отличие от пролитой спермы».
Генри Салливан, отец Брета, говорит так: «Я всегда любил потрахаться и выпить пивка в машине».
Мистер Салливан — хороший человек, добрый, но сейчас его нет в машине, был бы — эта радиостанция точно не играла бы. Генри любит рок-н-ролл.
Голос из динамиков продолжает вещать троице про автомобильную аварию.
Брет облокачивается на сиденья спереди и повторяет:
— Что за кровожадное дерьмо? — Он переводит взгляд с Пола на Гарольда.
Брет одет в потёртые джинсы и расстёгнутую клетчатую рубашку, из-под которой виднеется полоска загорелого тела. Брету двадцать один год. Его спутникам — Полу и Гарольду — по девятнадцать. Они познакомились ещё в раннем детстве на большом картофельном поле. Угодье Дружбы — так мальчики окрестили это место. Отец Брета был тогда фермером, как и отцы Пола с Гарольдом. Разница в том, что Салливан-старший и по сей день остаётся фермером, а мистер Маринвилл и мистер Кауфман уже четыре года как продали свои фермы и с вырученной суммой отправились жить в Нью-Йорк. Открыли собственное дело — небольшую компанию по поставке кованых изделий «Маринвилл и Кауфман». Рискованный шаг, но в скором времени он оправдал себя, и нулевая отметка перепрыгнула за шестизначные суммы. Когда компания «Маринвилл и Кауфман» занялась производством бронзовых канделябров и подписала договор на экспорт, совсем недавно тревожащий денежный вопрос позволил забыть о себе. Прошло четыре года, и многое изменилось. Пол с Гарольдом окунулись в ритм Большого Города под золотой дождь родительских денег; Брету же ничего не оставалось, кроме как пойти по стопам отца и большую часть времени корпеть над картофельным полем.
«Я их не виню, — вот что думает по этому поводу Брет, — не виню их родителей, не виню моего отца. Винить некого. Будь у меня новёхонькое авто и столько же денег — да идут все эти разговоры о социальной несправедливости».
Пол Кауфман, Гарольд Маринвилл, Брет Салливан. Путешествие к дому у лесного озера Плейсид таким составом — затея Брета, его звонок двум друзьям спустя четыре года с предложением собраться. Этот старинный дом — совсем недавнее приобретение отца Брета. Недвижимость досталась ему почти даром от дальнего родственника по линии жены, которого он и знать-то не знал. Единственный минус — озеро Плейсид находилось в двух днях езды от фермы Салливанов. «Чёрт с ним, — сказал по этому поводу Генри, в очередной раз, пересчитывая отложенные на ремонт дома деньги. — На первое время это будет отличное место для отдыха после осенней уборки урожая. Потом я приведу дом в порядок и перепродам втридорога».
До уборки урожая оставалось ещё три месяца, но Брет попросил у отца преждевременный отпуск. Генри не возражал. Он любил сына. Назвал его «бесполезным никчёмным выменем» и велел передать привет отцам Пола и Гарольда.
Брет начал собирать вещи. За колёса он взял ответственность на себя (его друзья передвигались исключительно на такси и родстерах). Брет вывел из гаража ту самую полупрогнившую легенду — тёмно-красный джип «Шевроле Субурбан», динозавра 1986 года выпуска с двадцатидвухдюймовыми колёсами, на сиденья которого спускал как Салливан-старший, так и продолживший традицию Салливан-младший, — и отправился в Нью-Йорк за друзьями.
В пункте назначения Брета за рулём сменил Пол.
Три дорожные сумки, пять упаковок пива, три человека — и «Шевроле» уже пару часов как на пути к дому у озера Плейсид.
Из фонящих динамиков джипа всё это время раздаются репортажи об автомобильных катастрофах, о трупах, искорёженном металле и полыхающем бензине. Первое время Брет этого даже не замечал за непрекращающимися разговорами, но спустя два часа езды наступила тишина.
Так и не дождавшись ответа на свой вопрос, Брет говорит:
— Пол, переключи на другую волну.
Пол, сидящий за рулём «Шевроле», вопросительно смотрит на Гарольда, сидящего справа от него, тот молчит и, не шевелясь, словно в трансе, внимает голосу дикторши. Его рот чуть приоткрыт, глаза чуть приоткрыты.
Время, проведённое в городе, изменило Гарольда. Карикатуризировало. Когда-то щуплый мальчик с добрыми глазами округлился, прибавил в весе кило пятьдесят-шестьдесят, а над ремнём нависло добротное брюхо. По сравнению с Бретом Гарольд выглядит неуклюже. Компенсация лишних кило для Маринвилла — это стиль. Его выход из положения находится выше и ниже кожаного ремня от Patrick Aubert. Только дизайнерская одежда: брюки от Christian Dior, рубашка от Bill Blass и туго затянутый (несмотря на царящую в салоне жару) галстук от Claiborne с узором. На ногах кожаные туфли в дырочку от Brooks Brothers. Образ молодого и успешного — презентабельное клише Гарольда. Курчавые чёрные волосы зачёсаны назад и уложены гелем, маленькие карие глазки с вечной хитрецой, улыбка напоминает ножевую рану, но Брет хорошо помнит своего друга — это иллюзия, внутри Маринвилл другой. Виноват избыточный вес, превративший его мимически в смесь злодея из кино и обиженного младенца.
Брет говорит:
— Гарольд? Может, ты выключишь этих ребят, решивших поиграть в догонялки?
Гарольд не реагирует на сказанное, даже ухом не ведёт в сторону сидящего сзади. Он в глубоком трансе.
Заминка.
Из динамиков:
— Водитель «Тойоты Марино» отделался лёгким шоком, который заработал при попытке помочь водителю «Бьюика» выбраться из кабины. Шок как следствие увиденного в кабине…
— Ну, хватит. — Брет тянется к панели радио. — Где добрый рок-н-ролл?
Когда палец оказывается в нескольких сантиметрах от кнопки переключения радиоволн, Гарольд выходит из транса, молниеносным движением перехватывает руку Брета и сжимает так, что кисть белеет, — обманчивая пухловатость пальцев скрывает цепкие стальные стержни. Гарольд наклоняет голову набок и, не отпуская руки Брета, шепчет тому в ухо:
— Водитель «Тойоты Марино», получивший шок, — это единственный человек, которому…
Его слова звучат прямо поверх голоса дикторши, она говорит:
— …понадобилась помощь «скорой». Водителя «Бьюика» увезли в чёрном прорезиненном мешке.
Гарольд воркует в унисон с эфиром.
На лице Маринвилла появляется блёклая полуулыбка, и он заканчивает вместе с дикторшей — фонящий женский и сиплый мужской одновременно:
— С вами была Нора Эмес. Помните, все дорожные происшествия в первую очередь появляются в передаче «Столкновение» на «Авторадио». Следите за дорогой, мы будем следить за последствиями.
Нора Эмес — Гарольд Маринвилл.
Из динамиков льётся музыкальная заставка между репортажами «Авторадио».
— Что за?.. — Брет освобождает руку от крепкого хвата и удивлённо смотрит на друга. — Слово в слово, в прямом эфире. Откуда ты… Ты как это сделал?
Пол с Гарольдом переглядываются и взрываются хохотом.
— Он — пророк, — выдавливает Пол через смех. — Гарольд, мать его, Кейси.
Пол подставляет пятерню, Гарольд хлопает.
— Кейси? — переспрашивает Маринвилл, но звучит это «Кейси?» как «почему бы и нет?». — Гарольд Кейси, — повторяет он уже утвердительно и кивает: — Мне нравится.
— Ладно. — Брет расслабляется и откидывается на сиденье. — Рассказывай, где здесь Гудини спрятался.
Пол вставляет:
— Гарольд Гудини.
Гарольд говорит:
— Брет, ты хороший парень, но всегда был идиотом. Веришь в зелёных человечков, волшебных оленей Санта-Клауса, йети и ночных фей… — Он тычет в боковое окно пальцем в широко раскинувшиеся поля зелёной травы, а затем в машинную антенну с маленьким американским флагом на пике. — Всё проще. На этих просторах радио нет. — Он говорит: — У тебя слишком плохая антенна, можешь использовать её как флагшток, удилище или копьё, но мой тебе совет: не используй её как антенну. — Гарольд нажимает на панели управления кнопку, и магнитофон выплёвывает кассету. — Репортаж здесь, он записан на кассету, это был не прямой эфир.
Вид у Гарольда торжественный.
Брет фыркает.
— И всё? — Маринвилл разочарован. — Что значит твоё «пф-ф»?
— «Пф-ф» — значит «мудак». Гарольд Маринвилл… — Брет многозначительно фыркает.
Пол смеётся, но предупреждает:
— Я бы на твоём месте не провоцировал Гарольда Кейси.
— Не провоцируй, — серьёзно говорит Гарольд.
— А то, что?
— Захвачу руль «Шевроле» силой мысли.
Брет вновь фыркает.
— О, нет! — Пол начинает крутить рулевое колесо из стороны в сторону и кричать, как дешёвый актер из бюджетного фильма ужасов: — Он захватил руль «Шевроле» силой мысли! Руки меня не слушаются! Гарольд Кейси поработил мои руки! — Джип виляет из стороны в сторону. — Пристрели меня, Брет! Пристрели, пока я не угробил всех нас!
— Это напоминает «Дуэль» 70-х. — Брет сдаётся и улыбается.
— Это напоминает убогий фильм 50-х, — говорит Гарольд.
— Вообще-то «Дуэль» — классика. — Пол прекращает валять дурака и выравнивает курс.
— Ага, — кивает Маринвилл. — То, что снял Спилберг, — классика. То, что изобразил ты, — 50-е.
— Сейчас нулевые.
— Пол, ты — тухлый шут.
— Не обращай внимания, — говорит Полу Брет. — Парень завидует. А ты умеешь порой выдумать действительно сочное дерьмо. Мой отец называет это талантом.
Некоторое время в салоне стоит тишина. Только шелест шин по асфальту.
Салливан проворачивает в голове розыгрыш с записанным на кассету репортажем «Авторадио» и говорит:
— Погоди, Гарольд, а зачем тебе было записывать на кассету и разучивать наизусть «Авторадио»? Почему именно «Столкновение»?
— В смысле?
— В прямом. Это у тебя шутки такие продуманные? Или ты в кружок «Я юный актёр» по субботам ходишь? Твоим домашним заданием было перед зеркалом прочитать наизусть весь репортаж «Столкновения»?
— Это моя собственная коллекция, — гордо сообщает Гарольд. — Только что мы слушали выпуск 1993 года. Раннее. У меня дома на CD все избранные репортажи «Столкновения». Я сам вырезал, сводил и записывал. А так как в твоём динозавре стоит кассетная магнитола, пришлось к путешествию подготовиться: переписать с CD на кассеты. Вышло чистой записи на восемь кассет. Благо, у тебя здесь не граммофон встроенный, а то пришлось бы на винил писать. — Гарольд смеётся.
Брет поворачивается к Полу:
— Он псих?
Пол кивает.
Равнодушие Пола не успокаивает Брета.
— Что значит «избранное»?
— Значит «самые громкие аварии», — в голосе Маринвилла появляются ноты спеси. — Мощные столкновения, искорёженный металл, ну и, естественно, смерть. Много смерти. Круто, мужик. — Он ищет поддержки: — Круто, Пол?
Пол молчит.
— И зачем ты с собой это взял? ‒ недоумевает Брет.
— Как зачем? Слушать.
— Сколько с ним ни езжу, — нарушает диалог Пол, — врубает свой CD на полную катушку и в транс впадает. Чокнутый. Всех таксистов распугал. А иногда ещё пришёптывает, что там, да, в каком количестве у кого отлетело. Подпевает. Кого спасли, кого не спасли. Кого собрали, кого нет. Знает всё наизусть. — Пол добавляет: — Много воды утекло с тех пор, как мы последний раз виделись, Брет.
Брет ловит взгляд Пола в зеркале заднего вида и понимает, что Пол в отличие от Гарольда за прошедшие четыре года почти не изменился. Всё та же умиротворённая пофигистическая улыбка.
Салливан уточняет:
— Все репортажи «Столкновения» наизусть?
— Нет! — Маринвиллу становится не до шуток. Он багровеет и трясёт руками. — Я же тебе говорю: только избранное!
— Восемь кассет?
— Восемь кассет!!!
— Психует. — Брет поворачивается к Полу. — Уже неплохо. Я читал, что психоз — это первый признак совести.
— Либо шизофрении, — добавляет Пол.
— Но мне нравится.
Пол собирается промолчать, но всё-таки соглашается:
— Сукин сын становится забавным.
Гарольд молчит. Его ярость, возмущение, злоба уже затопили салон «Шевроле» плотным карминовым туманом. Видно, что он искренне пытается успокоиться, быть сильнее ситуации, не потерять самоконтроль. Не выходит. Пунцовый Маринвилл взвизгивает:
— У каждого своё хобби, свои взгляды, не тебе меня судить, Брет! Кому-то картофель, кому-то трупы. Давай, Пол, объясни нашему юному фермеру, что вода утекла не зря. Ты ведь прикладываешь ухо к «Столкновению»? А? Ты ведь со мной, дружок?
— Пол?
Пол пожимает плечами:
— А что Пол? Картофель или трупы? Это не шоу на телевидении. Четыре года прошло — разве не достаточно, чтобы перестать тыкать друг друга под рёбра пальцем и кричать по любому поводу? Вспомните лучше что-нибудь хорошее. Угодье Дружбы, собаку Брета, наши деревянные кораблики. Мы едем на отдых — расслабьтесь. Всё лучше, чем злоба и агрессия.
— Пол прав, — говорит Брет.
— Пол всегда прав, — библейским тоном передразнивает Гарольд.
— Потрясающий день, — говорит Пол. — Салон этой машины так и переливается всеми цветами слабоумия. — Он кладёт руку на рычаг переключения скоростей.
Поля закончились. Появились первые деревья. Полотно асфальта начинает изгибаться волнистой линией.
«Шевроле Субурбан», хрустнув передачей, погружается в лесистую местность.
2
Окрестности Грейнтс-Хилла
За десять лет до событий на шоссе I-93N
Гарольду девять лет. Он целится в яблоню из самодельного арбалета.
Стремя медленно ходит из стороны в сторону, мальчик выбирает одну из сотни зелёных мишеней на дереве. Он залёг в траве у сарая, это выгодная позиция: до яблони всего двенадцать метров, а целей на ней хоть отбавляй. Яблоневый сад Маринвиллов раскинулся позади дома на добрый гектар.
Гарольд тянет носом. В воздухе стоит приятный аромат — урожай спеет, — и терпкий фруктовый дух: падалица бродит в прессе для сидра. Август. Скоро здесь появятся сезонные рабочие, а с ними и шум, но это всё потом, сейчас тихо. Самое время для охоты.
Солнце слепит глаза, и Гарольд отползает в тень сарая.
Тринадцать метров.
Ветер стихает, выстрел сопровождается хлопком капроновой верёвки, снаряд летит мимо.
— Неудачник, — комментирует промах девятилетний мальчик.
Он перезаряжает арбалет. Оружие ему помог сконструировать дедушка: плечи из ясеня, спусковой механизм — гнутый гвоздь, снаряд — дротик от дартса, направляющая арбалета выполнена из бруска с пазом, углублённым при помощи циркулярной пилы, и посажена на профилированное дубовое ложе, что придает грубому изделию прямо-таки художественный вид.
Второй выстрел приходится в цель.
Плод качнулся, но не упал. Дротик торчит из центра яблока.
— Нужно больше мощи. — Гарольд вновь недовольно скалится.
Наконечник дротика обмотан изолентой, это добавляет нужный вес. Гарольд сам балансировал каждый снаряд, выверяя моток за мотком до идеала. Но этого мало. Когда Маринвилл говорит: «Нужно больше мощи», — он имеет в виду, что его арбалету нужны стальная дуга, «козья нога» и болт вместо дротика. Даже в свои девять лет он понимает, что берёт слишком круто. На деле он готов отказаться от стальной дуги и болта, но «козья нога» — это просто необходимость. В его детских руках недостаточно силы, чтобы как должно натянуть тетиву. Таким оружием яблока не сбить. Дать покачаться — да. Сбить — нет. А какой тогда во всём этом смысл? «Это уже детскость какая-то», — вот, что думает по этому поводу Гарольд. Глупость, как и резиновые ножи, пластиковые бумеранги, бумажные самолётики. «Всё должно быть взаправду, — считает Гарольд, — или никак». Сталь, мощь, боль — вот девиз Маринвилла. Но «козью ногу» самому не изготовить, нужна помощь дедушки, а для этого нужны аргументы. Пара-тройка у Гарольда имеется. Он сворачивает боевую позицию и направляется к дому. Взрослые иногда умеют быть полезны.
***
Дедушка сидит на веранде в кресле-качалке с курительной трубкой в руке. Сегодня он забил вишнёвый табак. «Пахнет здорово, — думает Гарольд. — Будто вишнёвый сад горит».
Вслух говорит:
— Привет, дед.
Дедушка салютует ему трубкой, как бокалом хорошего вина.
— Я хочу улучшить свой арбалет, — сразу переходит к делу Гарольд. — У него не хватает мощи: яблока не сбить. Когда я был с папой в городе, мы зашли в библиотеку, я взял книгу «Типичное, древнее и средневековое оружие». У меня есть чертежи.
— Античное, — поправляет дедушка.
— Что?
— Античное, древнее и средневековое оружие.
— Да. — Гарольд говорит: — У меня есть чертежи.
Ещё у него была пара-тройка аргументов, но он забыл их по пути к дому. Так что остаётся только добавить:
— Хорошие чертежи.
— Гарольд, Гарольд… — Старик смеётся.
Вообще-то Гарольду нравится дедушка. Седые волосы, золотые руки, усы как у Теодора Рузвельта. Что ещё нужно хорошему дедушке? Ко всему прочему, он умеет организовать настоящую военную кампанию. Однажды дедушка взял его на охоту, но, как он ни пытался облагородить это действо, прихватив себе бутылку вина и шипучку внуку, завернув пару яблок в белоснежное полотенце и осторожно начистив ружье… от этого действа всё равно пахло мёртвым. Кровью и костьми. И именно это — не красивая обложка, — именно это привлекло Гарольда.
Сталь, мощь, боль.
Выстрел прозвучал тогда громом, порох не капрон. Кровь хлынула из оленя фонтаном. Жуткое и одновременно завораживающее зрелище; такое не прикрыть разговорами о благородстве древнего мужского промысла. И Гарольду это нравилось. Ещё бы. Родители запрещают смотреть фильмы ужасов, а дедушка при тебе сносит голову оленю. Чертовский контраст.
Старик говорит:
— Неси свои чертежи. Посмотрим, что можно сделать.
Ну, как его не любить?
Гарольд пулей летит к себе в комнату, взмывает по лестнице через три ступеньки, толкает дверь плечом. «Античное, древнее и средневековое оружие» лежит на пачке комиксов у прикроватного столика. Он сгребает толстую книгу в охапку и бежит вниз. Сердце мальчика колотится в бешеном ритме, он уже представляет, как стрела из арбалета сбивает оленя и валит наземь. По телу растекается приятная дрожь.
Убийство — на удивление вертлявая штука, может заинтересовать в любом возрасте.
***
— Эта вещь в своё время уничтожила рыцарей, — говорит дедушка Гарольду, держа в руках наполовину разобранный и подготовленный к модернизации арбалет.
Они расположились в сарае — дедушкиной мастерской по совместительству — по разные стороны верстака. Верстак завален брусками, опилками и досками. На полках сарая лежат втулки, шестерёнки, подшипники и прочие маслянистые детали. Гарольд тянет носом. Пахнет здесь древесиной и креозотом, тем самым металлическим ароматом подземного метро. Пахнет даже лучше, чем в яблоневом саду.
Дедушка говорит:
— Быть рыцарем очень дорого. Доспехи и оружие, лошади и слуги — всё это стоило больших денег, но рыцари всё равно оставались важной частью любой армии. До тех пор пока не появился арбалет.
Гарольд внимательно слушает. Он любит эти неожиданные исторические справки от дедушки. Молчит, молчит, а потом раз — и ни с того ни с сего выдаёт на одном дыхании целую веху из анналов истории. К сожалению, с цензурой, с глупым прикрытием без капли крови. Но Гарольд-то знает, как оно было. Люди тогда убивали себе подобных, это считалось нормой, не то что сейчас. Воображение мальчика срывает саваны с трупов, добавляет красок. Под «Античным, древним и средневековым оружием», под пачкой комиксов, под плейбоевским журналом лежит его любимая книга — «Анатомия человека». Личная библия Гарольда Маринвилла.
Дедушка говорит:
— Арбалет ввиду своей мощности наносил тяжёлые повреждения.
«Пробивал органы, артерии, глаза», — договаривает про себя Гарольд.
— Из-за страшных ран, наносимых болтами арбалета, католическая церковь запретила использование этого оружия.
«Разрыв селезёнки, печени, внутреннее кровотечение».
— Правда, с этим запретом мало кто считался. Всё дело в том, что решение было принято в 1139 году папой Иннокентием II под давлением знати из-за опасности этого оружия для рыцарей, броня которых уже не спасала от болтов.
Воображение Гарольда кипит восторгом: «Болты прошивают панцирь рыцаря и нашпиговывают человека изнутри этой железной тюрьмы. Вминают латы и цепляются за тело десятисантиметровыми гвоздями так, что доспехи уже не снять. Не говоря уже о том, что во время боя их никто не будет снимать. Рыцарю приходится продолжать битву в костюме “железной девы”».
— Гарольд?
— А?
— Вид у тебя мечтательный. Ты слушаешь?
Гарольд кивает.
Дедушка говорит:
— Арбалеты пытались запретить, так как пейзанин с суммарной практикой в стрельбе длиной в один день мог смертельно ранить или покалечить рыцаря, который тренировался смертельно ранить или калечить всю свою жизнь. Это было невыгодно. Рыцари были главной силой на поле боя на протяжении веков, и казалось, будто никто никогда не сможет заменить их. Но концом танков того времени стало очень простое изобретение. — Старик демонстративно подбрасывает в руках самострел.
— Класс.
— Согласен. — Дедушка добродушно улыбается в надежде на безобидность своей истории, но продолжает работу молча.
Механизм натяжки перебран и подготовлен к усилению; детали для «козьей ноги» напилены, разложены в порядке сборки; два стальных прута уже загнуты, подогнаны по размеру и вставлены в паз деревянной основы.
— Расскажи ещё что-нибудь, — просит Гарольд. Его голос дрожит от возбуждения. — Про массовые убийства.
— Нет.
— Почему?
— Это не для детей.
— Пожалуйста…
— Чёрт побери. — Дедушка ругается — хороший знак. Готовится нечто грандиозное. — Ни слова родителям!
Гарольд сглатывает — в горле у него в момент пересыхает — и согласно кивает:
— Ни слова.
— В тринадцатом веке недалеко от Парижа была построена гигантская виселица Монфокон, до наших дней не сохранившаяся. Монфокон был разделён на ячейки вертикальными столбами и горизонтальными балками и мог служить местом казни для пятидесяти человек одновременно. По замыслу создателя сооружения де Мариньи, советника короля, вид множества тел на Монфоконе должен был предостерегать остальных подданных от преступлений.
Если б дедушка знал, что рисует воображение внука, то не боялся бы за такие слова, как «виселица», «казнь» и «множество тел».
— Де Мариньи, — вслух повторяет Гарольд, чтобы запомнить. И про себя: «Нужно взять его биографию в библиотеке».
Чем хороша история Средневековья — на неё нет возрастных ограничений. Историческая кровь не облагается детским запретом, в отличие от современной крови в вечернем выпуске новостей. «Это было давно, значит, не так страшно», — считает общество, и Гарольд не возражает.
— Что еще изобрёл де Мариньи?
— Ничего. В конце концов и сам де Мариньи был повешен на своём изобретении.
— Класс.
— Согласен. — На этот раз дедушка не улыбается.
Раздаётся щелчок. Механизм «козьей ноги» сработал, тетива натянулась так, что плечи заскрипели. От арбалета повеяло мощью.
Старик бережно передаёт модернизированный самострел внуку.
— Теперь это не игрушка, а настоящее оружие. Помнишь, я говорил тебе никогда не быть жадным с друзьями, Гарольд?
Внук нехотя кивает.
— Так вот, оружия это не касается. Никогда не делись им.
Лицо девятилетнего Гарольда Маринвилла растягивает довольная ухмылка.
Он и не собирался.
***
Гарольду нравится рок-музыка 70-х. Не такое унылое песнопение, как Smyle, Big Foot, Roxy, а такое безудержное веселье, как Van Halen, Led Zeppelin и Kiss.
У него есть кассетный плеер. Плеер подарили ему родители на прошлый день рождения. Это не дорогая, тонкая модель, как у парней из старших классов, но звук хороший, и музыку можно брать с собой куда угодно. В девять лет это важно. Когда у каждого события на свежем воздухе есть музыкальное сопровождение — вот что действительно круто.
Тетива, впервые натянутая до звона «козьей ногой» под «Лестницу в небо» Led Zeppelin. Выбор цели под «Шестнадцатилетнюю Кристину» Kiss. Яблоко, буквально взорвавшееся изнутри под «Счастливые тропы» Van Halen.
Некоторые моменты жизни уходят в память с музыкой, и это хорошо, это делает песни индивидуальными, добавляет им волшебства. Потеряй девственность под «Коричневый сахар» Rolling Stones, включи этот трек через пятнадцать лет — и ты вспомнишь свой первый секс, включи «Коричневый сахар» через шестьдесят лет — и ты вспомнишь, что у тебя когда-то стоял. Чем не волшебство?
О сексе девятилетний Гарольд пока не думает, но модернизированный арбалет в сочетании с хорошей песней вызывает у него не менее приятное шевеление в чреслах.
Когда первая цель с хлопком орошает траву мелкими кусками плода, он орёт от восторга на весь яблоневый сад:
— Ронни, мать его, Бакстер бьет в цель! Ронни, мать его, Бакстер-Ракета!
Дедушка в этот момент сидит на веранде. До него доносятся только обрывки криков из яблоневого сада: «…мать его! …мать его!» — но интонация однозначно положительная.
— Маленький активный сукин сын. — Дедушка по-доброму улыбается, попыхивает трубкой.
После пробы своего нового оружия в яблоневом саду Гарольд принимает решение перейти к более серьёзным испытаниям, и он знает, где их провести.
Лес — идеальный полигон.
***
Гарольд идет по лесной тропе. Он в полной боеготовности: через плечо переброшена патронташная лента с дротиками, на кожаном ремне у бедра висит «козья нога», в руках заряженный арбалет, в ушах гитарные риффы Van Halen.
Древний лес является неотъемлемой частью жизни фермеров: грибы, ягоды, дичь. У местных детей и подростков собирательство с охотой в крови. Это главное занятие. Все фермы (в том числе фермы друзей Гарольда — Пола и Брета) примыкают к границе леса. В общинах складываются свои правила, и убийство животных с малых лет здесь не возбраняется. Особенно это касается досуга подростков, возраст которых требует развлечений. Вооружившись дробовиком, они уходят в чащу пострелять зайцев, а потом и выпить пива. Подросткам нужно на чём-нибудь концентрировать внимание. Гарольд концентрировал свое внимание на подростках. У него был кумир — прыщавый неприметный паренёк из старших классов Дейв Бойлер. В школе тот не пользовался популярностью, но в лесу его знали все. Чёрная бейсболка со сломанным козырьком, линялые джинсы, неизменная кофта цвета охры и огромный дробовик старого образца, который в руках Дейва бил без промаха. Гарольд часто видел его пьяным. Бойлер обычно ходил на охоту с шестериком пива, чаще — с двумя. Но когда целился в зверя, сразу трезвел. Было что-то у Дейва внутри, и это что-то — холодное и расчётливое — отщёлкивало алкогольное опьянение, как рубильник, аккурат когда затыльник приклада соприкасался с плечом и правый глаз закрывался. Зрение становилось ясным, тело — обездвиженным, реакция — молниеносной.
Именно это нечто привлекало Гарольда.
Стрелков в лесу было много, талантом обладал только один. И его владелец даже не осознавал свою особенность. Это влекло Гарольда еще больше. Он знал, что у Дейва есть охотничья хижина в лесу, по слухам, тот хранил в ней трофеи. Гарольд ежедневно ходил по лесу, но никогда не натыкался на таинственное убежище. Хижина Дейва Бойлера была для него возможностью прикоснуться к прекрасному, сродни тому, как пожать руку Эдварду Ван Халену. Что-то далёкое, но достижимое, отчего только прибавляет в значимости.
Маринвилл останавливается. Его внимание привлекают резкие рваные движения, не свойственные листве на ветру.
Белка.
В пятнадцати метрах.
Гарольд сбрасывает наушники на шею, вскидывает арбалет и одновременно опускается на колено в мох. Он старается вести себя небрежно, этак «невелико дело». Именно так держался бы Дейв Бойлер — расслабленно. Убийство любит мягкость.
Белка застыла в прицеле, обхватив ствол дерева почти у самой земли. Гарольд делает вдох, выпускает половину набранного воздуха и медленно жмёт на спусковой крючок, будто втыкает семечко во влажную землю. Не успел. Хлопок тетивы раздаётся уже после того, как белка рванула с места. Цель — головка зверька — уходит в сторону, и дротик пришпиливает её переднюю лапку к стволу дерева.
«Не идеально, но допустимо», — оценивает Гарольд. Он не бежит, а неспешно направляется к своей добыче.
Дедушка предупреждал, что на охоте случается всякое. Охота — жестокий промысел. Не всегда добыча падает с маленькой красной дырочкой в груди. Ты можешь отстрелить зверю лапу, и он убежит на трёх оставшихся. Обязанность охотника в таком случае — найти раненое животное по кровавым следам и прекратить мучения выстрелом в голову. Так говорит дедушка, и так считают все фермеры в округе. У общин есть свои правила.
Гарольд «козьей ногой» перезаряжает арбалет. Зверёк дёргается из стороны в сторону. Мальчик прижимает стремя арбалета к беличьей голове, кладёт палец на спусковой крючок и… Что-то стучит в нём протестом, скандирует в глубине, через секунду — ближе. Против эвтаназии. Не за этим он пришёл, не пищу добывать — нечто большее. Эвтаназия всё погубит. Он откладывает арбалет в сторону. Бережно берёт зверька в ладонь и медленно сдавливает шею. Мальчик чувствует затихающее сердцебиение грызуна. Когда белка перестаёт дергаться, он кладёт тельце под дерево, благодарно гладит пушистый хвост мёртвого животного, затем нюхает руку. Кровь и мех. Пахнет смертью. Пахнет лучше яблоневого сада, мастерской дедушки, вишнёвого табака. Он ощущает умиротворение и тепло, растёкшееся по телу алкогольным эффектом.
Где-то рядом журчит ручей.
Этот звук был и раньше, но теперь он нужен Гарольду. Мальчик закидывает арбалет на плечо, забирает свой первый трофей — беличью лапку — и направляется на звук воды.
Вода в ручье мутная, течение быстрое, кровь с рук Гарольда почти сразу уходит в поток, но он продолжает стоять на коленях, опустив ладони в прохладную воду. Рот чуть приоткрыт, глаза чуть приоткрыты. Он в трансе. Ему ещё никогда в жизни не было так хорошо, он чувствует внутри себя тепло. Через несколько минут что-то клюёт его в плечо, в шею, в макушку. Дождь начинает рисовать круги на воде. Гарольд встаёт, но не бежит в сторону дома. Мокрая одежда и волосы его не заботят, теперь он чувствует в себе жар, обретённый после убийства. Мальчик расправляет плечи и принимает дождь, крепко-крепко зажмуривает глаза и вслепую, вытянув руки перед собой, движется по лесу. Он делает это по наитию, тепло внутри указывает ему направление.
«Искренняя вера делает человека сильнее. И неважно, во что он верит» — так, кажется, говорил преподобный Хэтч Риггинс по кабельному телевидению.
Гарольд верит, что забрал тепло у мёртвого животного, и теперь оно указывает ему путь. Звучит глупо, но он искренне в это верит.
Через пять минут шум ручья остается позади. В ушах шелест дождя, в ноздрях петрикор, в глазах темнота.
Через пятнадцать минут он натыкается на очередное дерево, но ствол его отличается от предыдущих. Гладкий, отёсанный от коры. Шаг вправо, ещё один ствол. Гарольд открывает глаза — перед ним небольшое строение. Остов из десяти брёвен внутри обит горбылём, крыша из шифера. Со всех сторон сооружения плотный кордон хвойных деревьев, такой, что найти это место целенаправленно невозможно, если только случайно не набрести на него с закрытыми глазами. И Гарольда, словно акулу, впервые попробовавшую плоть, привело сюда чутьё. Плотный запах, как от хвоста мёртвой белки, только стократ сильнее, льётся из нутра постройки. Из дверного пролёта, невзирая на свежесть дождя, отчётливо тянет смертью.
Это лесная хижина Дейва Бойлера.
***
Гарольд сидит на разделочном столе. От его одежды пахнет теплом и испарением. На стенах трофеи Дейва — оленьи черепа, кабаньи копыта, заячьи лапы. На верёвках вялятся клочья сырого розового мяса, на столе недопитая бутылка пива, Гарольд берёт ее, делает глоток, морщится, но допивает.
Идеальный день. Все запреты сняты. Он попробовал вкус смерти и теперь сидит в логове кумира, пьёт его алкоголь. Это не аккуратный сарай дедушки, здесь всё по-настоящему: кровь, небрежность, кости, шкуры, смерть всюду. Грязному делу — грязный антураж. С дедушкой он ходил вокруг да около, здесь оказался в центре. Маринвилл возбуждён происходящим, мальчик ощущает, как тепло, забранное им у белки, уходит в низ живота, в джинсах становится тесно. Он кладёт руку на пах и сжимает. Это его первая эрекция, Гарольд ещё не знает, что это такое, но, получив удовольствие от прикосновения, он сжимает и разжимает своё достоинство через джинсы.
«Не убивай зверя, от которого ты не сможешь ничего взять. Нельзя убивать ради забавы», — говорил дедушка.
Но Гарольд мог. Он мог взять намного больше, чем его дедушка, чем любой другой взрослый охотник. Кто из этих любителей поговорить о справедливости мог взять тепло мёртвого животного?
Сжимает, разжимает.
Никто.
А зачем тогда вообще убивать? Шкуры, мясо, кости — это всё детскость, не стоящая смерти. То, что Гарольд получил от мёртвой белки, нельзя было ни разглядеть, ни потрогать. Это осталось в нём. Конвульсии, страх, боль — вот что взаправду.
Сжимает, разжимает.
Даже в свои девять лет Гарольд понимает, что он особенный, таких в обществе не любят. Дейва Бойлера считают изгоем, хотя он и вполовину не такой, как Гарольд. По меркам общества Гарольд Маринвилл — опасность. Плохо ли это? Вряд ли. По меркам стада зебр лев — тоже опасность. Нет белого и чёрного; в лесной хижине Дейва Гарольд впервые осознаёт, что стал жертвой своей потребности. Попробуй, объясни это тому, у кого такой потребности никогда не было.
Мальчик содрогнулся и кончил.
Его пенис ничего не исторг, спермы в нём попросту еще не было, но удовольствие потекло по всему телу волной завершённости.
Тепло вышло.
Убийство даётся не каждому, Гарольд, как никто другой, понимал это. Дедушка был в этом деле любителем. Дейв Бойлер — новичком, но кумиром, потому что лучше него в округе никого не было. Гарольд хотел стать профессионалом.
3
Шоссе I-93N
Мотель «Оленьи рога»
Начинка дорожной сумки — это психологический портрет путешественника. И путешественник скрывает его за маской из ткани, кожи, брезента. Вот истинная причина всех неувязок на таможне. Таможенники пытаются выпотрошить, путешественники обороняются. Человек укладывает в дорожную сумку минимум самое дорогое, не считая запасных рубашек, брюк, носков, платьев, нижнего белья — всё это лишь второй слой защиты, уже после кожи с брезентом. И там, на дне, затаился психологический трюк, секрет, забившийся в недра. Настоящее лицо путешественника.
В багажном отсеке «Шевроле Субурбан» три дорожные сумки: Гарольда Маринвилла, Пола Кауфмана, Брета Салливана.
***
Троица сидит за столом в ресторане мотеля «Оленьи рога». Название над входом в двухэтажное здание объявляют изогнутые в готическом стиле светящиеся буквы. С момента их выезда из города прошло пять часов. Подкрепиться — это идея Гарольда, съевшего все припасы, взятые с собой в дорогу. Брет, сменивший Пола за рулём, свернул на автостоянку мотеля уже после тридцатого выкрика Гарольда: «Хочу есть!» Брет считал лично, мысленно пообещав себе, что будет терпеть до тридцатого.
На первом этаже мотеля находится ресторан и регистрационная стойка, почти всё остальное пространство усеяно дубовыми столиками. Над головами посетителей нависает чугунная пятисоткилограммовая люстра, стилизованная под рыцарские времена несколькими десятками свечей-лампочек. Пахнет здесь свежей древесиной и мебельным воском. На несущей стене ‒ оленьи рога, скальпы животных угрожающе ощериваются мёртвым лесом от самого пола до подстропильных балок. В помещении витает дух шестнадцатого века и смерти.
Две винтовые лестницы на второй этаж поднимаются по правую и левую сторону от регистрационной стойки: ступени застланы вишнёвым ковром, балясины отёсаны в виде диких животных. Второй этаж здания распределён под номера.
Мотель находится в лесу. За окнами сейчас кромешная тьма. Стрелки напольных часов с гирями показывают 2:20. С первыми лучами солнца здесь начнётся суета: персонал, охотники, туристы, — но пока в ресторане посетителей нет. О популярности заведения сообщают только выстроившиеся на стоянке машины, в основном внедорожники, чьи хозяева сейчас спят на втором этаже мотеля. «Оленьи рога» — это не просто ночлег для туристов, в первую очередь это место сбора охотников. Основной финансовый успех мотеля кроется в местоположении: лес притягивает стрелков из Нью-Йорка.
***
Начинка багажа Брета (небольшая дорожная сумка из мешковины).
Две пары шорт, джинсы, три футболки, теплый свитер. Старая затертая бейсболка с вышитыми над козырьком алыми буквами «Бостон Ред Сокс». Запасное нижнее бельё и носки. Аудиокассета «Хиты рок-н-ролла. 55-й». Зубная щётка, паста, мыло, шампунь. Книги, которые Брет купил в городе: Энтони Бёрджесс, Иэн Бэнкс, Томас Харрис, сборник рассказов Рэя Брэдбери и три увесистых тома Джона Ирвинга. На самом дне, зажатая между одеждой и массивом книг, затаилась стопка листов А4 — рукопись Брета, его незаконченный роман.
***
— Ставлю десятку, этот парень сегодня ночью постучит к тебе в номер.
— Какой парень? — спрашивает Брет.
Гарольд указывает большим пальцем себе за спину. Прилизанный официант протирает столы.
— Этот парень, — говорит Маринвилл. — Он пялится на тебя весь вечер. Уверен, в его воображении ты уже час как голым танцуешь сальсу.
Острóты Маринвилла успели надоесть за пять часов езды. Про сексуальные меньшинства, проституток, апартеид, политику и вновь про сексуальные меньшинства. Круг за кругом.
Брет не уделяет этому юмору должного внимания, он молча смотрит перед собой. Трапеза подошла к концу: объедки цыплёнка табака, размякшая в клюквенном соусе картошка фри, груда салфеток, пустые бокалы. Салливан смотрит на Гарольда и непроизвольно вздрагивает: тот выуживает зубочисткой кусок застрявшего между зубов мяса, слюна тонкой паутиной растягивается вслед за зубочисткой до самого стола, обрывается и виснет на рубашке от Bill Blass, поперёк галстука от Claiborne.
Вся элегантность коту под хвост.
Гарольд не замечает и всё захлебывается от смеха.
***
Начинка багажа Гарольда (громоздкий чемодан из натуральной кожи от Bottega Veneta).
Аккуратно уложенная дизайнерская одежда на общую стоимость в сто сорок пять тысяч долларов. Много одежды. Плюс сшитые на заказ три пары ботинок. Запасное нижнее бельё и носки. Тёмные солнцезащитные очки Giorgio Armani. Револьвер 21-го калибра. Зубная щётка, паста, гель для душа, шампунь. Восемь аудиокассет с наклейками, корявыми буквами на которых написано: «Избранное 92-й», «Избранное 93-й», «Избранное 94-й»… На самом дне — зажатая между массивами одежды, завёрнутая в рубашку от Paul Stuart, лежит затёртая фотокарточка. Снимок сделан на «Полароид». На фотографии мужчина в грязной одежде сидит, привалившись к кирпичной стене. Освещение тусклое, сфотографировано в тёмном проулке, но вспышка «Полароида» даёт возможность разглядеть: голова мужчины раздулась и стала размером с футбольный мяч, вся в синих отёках, а из бока человека торчит рукоятка ножа.
***
Маринвилл всё смеется. Официант начинает косо смотреть в их сторону. Даже миротворец Пол устаёт держать форму улыбки:
— Гарольд, я, конечно, понимаю, что ты поклонник второго таланта Элтона Джона.
— Второго?
— Того, что ближе к анусу, — поясняет Брет.
— Но не надоело тебе, — продолжает Пол, — сводить всё к банальному сексу? Почему бы…
— Это природа, Пол, — серьёзно говорит Гарольд. — Сексуальный инстинкт — это основной инстинкт. Либидо. На нём основана вся наша жизнь, Зигмунд Фрейд в своих трудах прямолинейно даёт понять: от природы нельзя просто взять и уйти. Да, её можно отсрочить, озадачить, перенаправить, недопонять… но никак не обмануть. Природа сама кого хочешь обманет. Рано или поздно она настигает и имеет тебя в задницу.
Брет согласно кивает:
— Зигмунд Фрейд, собрание сочинений, том пятый, глава вторая — «Истоки перепихона».
— Именно. — Гарольд невозмутимо указывает на Брета. — А что касается Элтона Джона — этот парень хорош. Особенно его песня «Эпизод войны». Как там она начинается? Ну-ка, напоём все вместе. — И Маринвилл поёт один: — Ведь это не битва, дорогая, ведь это не бой!
— У него нет слуха. — Кауфман поворачивается к Брету. — Вообще нет.
То пискляво, то басовито Гарольд продолжает петь:
— Что же ты так волнуешься, если я пропадал всю ночь, и если я выпил, что же тут криминального? Я весело провёл время. Почему ты зовёшь это эпизодом войны?
— Ладно, мужик. — Пол беспомощно поднимает руки. — Если это ультиматум, то давай поговорим о сексуальных меньшинствах. Только тихо.
Брет согласно кивает.
Но Гарольда не остановить:
— Эпизод войны! Эпизод войны!
У официанта глаза на лоб лезут.
Музыкальный ад растягивается на бесконечную минуту.
Затем Маринвилл переводит дыхание:
— Если бы вы, ребята, внимательно слушали, — говорит он, — то поняли, что песня и есть про меньшинства. Там все завуалировано. «Эпизод войны» — это самая гигантская дань трагедии однополой любви за всю историю человечества.
Пока Гарольд не решил «проанализировать» ещё один куплет, Пол на скорую руку меняет тему:
— Как насчёт вскипевшего пива в багажнике? Есть решение. Попросим у администрации временно занять вон тот холодильник.
Гарольд и Брет смотрят в указанном направлении. Огромный холодильник. За стеклянной дверцей одна бутылка «Перье» и два пакета сока — всё, что оставили спящие на втором этаже стрелки.
Гарольду идея по душе. Он гладит живот:
— Пиво я люблю.
Брет не разделяет воодушевления Гарольда:
— Пол, ты хочешь остановиться здесь на ночь?
— Почему нет?
— Ты ведь знаешь, что ехать до озера Плейсид двое суток, если без остановок?
— Об этом я узнал уже после того, как купил пять упаковок пива, — пожимает плечами Пол. — Думал, к вечеру будем на озере и употребим их по назначению. А в чём проблема? Остудим за ночь, выпьем по дороге.
Гарольд присвистывает и размышляет вслух:
— Двое суток. Четверо — с ночёвками.
— Двое суток без ночёвок, — говорит Брет. — Так быстрее и дешевле.
Дешевле. Кауфман повторяет это слово про себя несколько раз. Звучит ново. Возможно, глупо. За последнее время спектр цен «дёшево — дорого» слился для него в одну точку под названием «неважно». И только сейчас Пол осознаёт, что Брету, в отличие от него с Гарольдом, повезло многим меньше. В то время как они разъезжали на родстерах от клуба к клубу, Брет потел над картофельным полем.
***
Начинка багажа Пола (кожаный чемодан средних размеров).
Джинсы, две футболки, две пары шорт. Несколько дизайнерских пиджаков, одни дизайнерские брюки. Солнцезащитные очки. Запасное нижнее бельё и носки. Гавайская рубашка. Зубная щётка, паста, гель для душа, шампунь. На самом дне, завернутая в кашемировый свитер, лежит книга. Золотистые буквы на чёрной обложке сильно затёрты, но надпись можно разобрать: «Уильям Голдинг, “Повелитель мух”».
***
Ушей Гарольда акцент на слове «дешевле» не касается:
— Не-а. Так не пойдёт. Комфорт — вот мой козырь. Выспаться, позавтракать, отправиться в путь с охлаждённым пивом — это по мне.
— Зачем я вообще его купил, — разочарованно качает головой Пол.
— Комфорт? — переспрашивает Гарольда Брет. — Если я ничего не путаю, то ты, в отличие от Пола, знал о продолжительности нашей поездки ещё до того, как мы отъехали?
— Я же не предлагал ехать двое суток подряд.
— Знал?
— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать…
— Я хочу сказать, ты собирался в дорогу, уже зная, как долго мы будем ехать.
— Да, чёрт возьми, знал!
— И вырядился в костюм, затянув галстук, точно завтра выпускной в Йеле.
— Я учусь в Гарварде.
— А затянул, как будто в Йеле. Не жарковато будет, мистер Комфорт? На улице плюс тридцать градусов.
— Раньше приедем, — бодро вставляет Пол, — раньше отдохнём.
— Это дизайнерская одежда. — Гарольд самодовольно хмыкает. — Ди-зай-нер-ская. И мне в ней комфортно. Я лучше надену шубу от Calvin Klein, чем недизайнерские шорты и футболку из «Уолмарта». Мой моральный комфорт с лихвой покрывает физический.
— А как насчет дизайнерских шорт?
— Чёрт, — лыбится Гарольд. — Брюс Бойер — слыхал о таком? Элегантность — вот мой ответ.
Брет цитирует:
— «Ваш наряд должен выглядеть аккуратно, но, прежде всего, естественно. Прекрасно отполированный, но неуместный внешний вид делает вас грубо-самовлюблённым».
— Это ещё что за дерьмо?
— Брюс Бойер, «Истинный стиль». Твоё дерьмо.
— Всё, тайм! — Пол стучит правой рукой по предплечью левой. — Тайм-аут!
— Я ещё не закончил. — Гарольд вскипает.
Салливан пожимает плечами:
— Пускай заканчивает.
— Я вообще в смеси из дизайнерской и недизайнерской, — гнёт своё Пол.
— То, что ты деревенщина, — говорит Гарольд, — всем известно.
Пол меняется в лице. Двое против одного.
Маринвилл принимает перевес и вяло идёт на уступки:
— Главное, не в латексной. При нынешнем обслуживании такой покрой небезопасен.
— Просто заткнись, Гарольд. — Брет устало машет рукой, его внимание теперь занимает официант, застывший у барной стойки, тот сжимает в кулаке полотенце, озлобленно смотрит на Маринвилла. — Иначе этот парень отшлёпает тебя грязной тряпкой по заднице. Давай дальше, что там у тебя? Проститутки? Политики?
— Брет прав. — Пол тоже смотрит на официанта. — Давай про Клинтон — Левински.
— Ладно. — Гарольд достаёт из внутреннего кармана пиджака бумажник из крокодиловой кожи и машет официанту. — Посмотрим на нашего тряпичного бойца.
Парень направляется к их столику, занеся руку с полотенцем за спину.
— Счёт, пожалуйста. — Маринвилл прищёлкивает пальцами.
Официант удаляется.
Пол качает головой:
— Давай без фокусов. Забудь про пиво, поедем в ночь.
Гарольд пропускает слова Пола мимо ушей. Через минуту официант приносит папку с чеком. Рука всё так же занесена за спину, но теперь это не полотенце, а что-то блестящее. Гарольд отсчитывает указанную в чеке сумму и укладывает купюры в папку, затем обращается к официанту:
— Номера холодильниками оборудованы?
— Нет.
— Мы привезли с собой пять упаковок пива. Не подскажешь, с кем здесь можно переговорить по поводу их охлаждения? Интересует вон та криокамера.
Кратко глянув в указанном направлении, официант говорит:
— Использование рабочего инвентаря мотеля в целях посетителей строго запрещено правилами.
— Тогда позови мне кого-нибудь из администрации мотеля, и мы потолкуем о правилах.
— Нет.
Пол и Брет удивлённо переглядываются.
— Что значит — нет? — У Гарольда челюсть сводит от возмущения. — Или ты сейчас позовёшь своего менеджера, или я сам отыщу твоего менеджера. И мы будем говорить не только о правилах использования рабочего инвентаря.
— «Нет», — поясняет официант, — значит «нет никого из администрации». После полуночи я здесь за главного. Один из плюсов ночной смены. Напитки вам придётся оставить при себе. — Пауза. — Так решила администрация.
Гарольд с трудом давит гнев, но тон меняет:
— Тогда, может, — достаёт из бумажника двадцать долларов и кидает поверх папки, — с тобой договоримся?
— Мне не нужна взятка.
— Чаевые, — сладко поправляет Маринвилл.
— Если настаиваете.
— Настаиваю.
— Но чаевые, в отличие от взятки, не дают право на использование рабочего инвентаря мотеля в целях посетителей.
Ощутив в воздухе знакомые вибрации, Пол кладёт руку на плечо Гарольда, сжимает и шепчет в ухо:
— Пойдём, Гарольд. Подышим воздухом.
— Да какого хрена?! Что возомнил о себе этот придурок?!
Лезвие мясницкого ножа за спиной официанта всколыхнулось подобно хвосту скорпиона.
Брет хватает разгорячённого Гарольда за второе плечо и тянет от стола, впервые ощутив физически далеко не малый вес друга.
— Всё в порядке, пойдём.
Маринвилл вскрикнул, высвободил руку и рванул вперёд. Официант весь напружинился, готовясь к атаке. Гарольд схватил лежащую на папке двадцатку, запихнул в карман и шумно выдохнул:
— Теперь в порядке. Пойдём отсюда.
Проходя мимо официанта, Пол говорит:
— С ним иногда бывает.
Официант кивает. Брет хлопает его по плечу.
Троица выходит из тёплого света «Оленьих рогов» в прохладную ночь, и Гарольд кричит что есть мочи:
— Эпизод войны! Эпизод войны!
4
Шоссе I-93N
— Можешь не злиться, — говорит Пол. — Этот парень нашинковал бы твои причиндалы в капусту. Ты стал бы одним из них.
— Как Кен, — согласно кивает Брет. — Без пипетки.
Сидящий на заднем сиденье Гарольд никого не слышит.
— Придурок, — бормочет он, уставившись в пустоту. — Чёртов дикий придурок.
Прошёл час, как тёмно-красный «Шевроле Субурбан» отъехал от «Оленьих рогов». Немного для тихой ночной езды и в самый раз, чтобы взвинтить нервы бесконечным монологом с заднего сиденья.
После очередного яркого высказывания Гарольда в адрес официанта «Шевроле» резко останавливается.
— Пора меня сменить, — говорит Салливан.
— Хорошо. — Пол отстёгивает ремень безопасности. — Я сяду за руль. — И, проследив за озлобленным взглядом Брета в сторону Гарольда, повторяет с нажимом: — Я сяду.
— Не твоя очередь.
— Он не в себе. — Пол наклоняется к Брету: — За руль ему нельзя.
Брет сверлит взглядом макушку Маринвилла, но тот не шевелится, бубнит себе под нос. Салливан сдаётся и тянет ручной тормоз.
Хлопнули двери. Пол с Бретом поменялись местами.
— Вы спите, а я, как устану, разбужу кого-нибудь из вас. — Поймав взгляд Брета, Пол добавляет: — Тебя, Гарольд. Так что заткнись и спи.
Салливан откидывается на подголовник.
Поначалу сон не приходит, его рушит ворчанье с заднего сиденья, но мягкий свет фар, выхватывающий из темноты дорогу, вводит в гипнотическое состояние. Брет засыпает.
***
Двери хлопнули.
Салливан встрепенулся. Пол с Гарольдом поменялись местами, значит, прошло не меньше часа. На улице всё так же темно, и к рассвету дело не близится. «Субурбан» трогается. За рулём Гарольд продолжает свою бесконечную мантру.
«Большой Город — зло…» — последняя мысль, посетившая Брета перед тем, как он вновь засыпает.
Большой…
Город…
***
…УДАР.
Визг тормозов. Тяжёлый джип качнуло, повело юзом и чуть не снесло с дороги. Брета швыряет на приборную панель. Машина останавливается.
На улице темно. Салливан потерял счёт времени.
С заднего сиденья раздаётся дрожащий голос Пола:
— Какого…
— Что случилось? — Брет хватает Маринвилла за руку, которая сжимает рычаг переключения скоростей.
— Там… — Пол испуганно указывает на возвышение посреди дороги.
Тёмный неясный силуэт.
Фары не могут дать нужной чёткости, чтобы понять, что это такое. Ночь пожирает лучи света чернильным туманом.
Гарольд сидит молча, не шевелится. Он в трансе, как при прослушивании «Столкновения» с Норой Эмес. Проходит ещё несколько долгих секунд, прежде чем Маринвилл поворачивается к Брету. Под слабым отблеском фар виднеется его искорёженное тенями лицо, на губах ухмылка — или тени лепят ухмылку.
— Оленьи рога мертвы.
— Что?.. — Брету либо послышалось, либо сон ещё не отпустил его в реальность. — Что ты несёшь? — Он наклоняется к Гарольду.
— Оленёнок, — повторяет Маринвилл. — Я сбил оленёнка.
Салливан смотрит на освещённое полотно асфальта. Теперь бесформенный холмик, возвышающийся над дорогой, обретает безобидные черты.
— Отлично, Гарольд, — выдыхает с заднего сиденья Пол. Раздражённо, но облегчённо: — Вяленой оленины нам не хватало.
Гарольд молча открывает дверь, выходит из машины и направляется к туше животного, останавливается перед ней и опускается на колени.
— А что если, — шепчет Пол, — он не разглядел и оленёнок окажется кабаном? Или хуже — медведем, например. Маленький, но медведь.
— Ещё не совсем мёртвый медведь, — заканчивает его мысль Брет.
Оба выскакивают из машины и бегут к Гарольду, останавливаются.
Оленёнок. Мёртвый.
Не больше полутора метра в длину. Передние ноги сломаны, шерсть на шее влажная — из раны медленно течёт кровь. Сердце закончило свою работу.
— Гарольд, ты как? — Брет кладёт руку ему на плечо. — Всё в порядке?
Он не ощущает под рукой ни дрожи, ни пота, ни страха — ничего, кроме материи от Bill Blass и тишины.
— Гарольд?
Стоя на коленях, тот молча гладит мёртвое животное. Это трудно объяснить, но в движениях Маринвилла чувствуется благодарность и уважение.
— А что ему станется? — возмущённо спрашивает Пол, подтверждая осязание Брета. — Сшиб зверя, чуть не улетел в кювет, помял бампер твоего джипа, а теперь наслаждается плодами охоты. Буффало Билл ждёт оваций. Не будем томить: круто, мужик! — Пол звучно хлопает три раза в ладоши и разочарованно добавляет: ‒ Вообще не круто.
Звук эхом отражается от глухих стен леса.
Брет убирает руку с плеча Гарольда и настороженно вглядывается во тьму. Эхо напоминает о чёрной, непроницаемой массе деревьев, скрывающей в своём чреве зверей.
Салливан делает шаг назад.
Зверей, как этот оленёнок, или более крупных. Таких, которые способны заставить выпрыгнуть загнанную жертву на дорогу, под колёса машины, а затем притаиться и выжидать. Изучать конкурента, отобравшего пищу. Чтобы оценить его силы.
Салливан делает ещё три шага назад и чувствует, как в спину упирается что-то острое. Резко оборачивается. Ветки. Страх лижет спину, и пот из горячего в секунду становится холодным. В нескольких сантиметрах от его лица — лес. Густой, молчаливый, чёрный.
Брет быстрым шагом направляется к «Шевроле».
— Уходим, — бросает он изучающим тело оленёнка Полу и Гарольду.
— Эй! — кричит Пол уже взявшемуся за дверную ручку Брету. — Может, уберём тушу с дороги? Оттащим хотя бы к обочине?
— Проклятье. — Брет медлит. Он пытается справиться с охватившей его паникой. Справляться есть с чем, год назад он видел, как задранного медведем человека грузили по частям в мешок. Страх придаёт воспоминаниям красок.
— Что? — кричит Пол. — Ты что-то сказал?
— Я говорю, верно. — Брет говорит громче: — Надо оттащить. Иначе кто-нибудь влетит на скорости. — Он подходит к туше оленёнка. — Я возьмусь за передние ноги, а ты, Пол…
— Я сам, — вызывается Гарольд.
Брет вытирает тыльной стороной ладони пот со лба и удивлённо смотрит на Гарольда:
— Что значит — ты сам?
— Я сбил — я оттащу.
— Уверен?
— Он не тяжёлый, справлюсь.
— Это не похоже на Гарольда Маринвилла, — щурится Пол. — Совесть, что ты сделала с нашим омерзительным другом?
Гарольд угрожающе смотрит на Пола.
Этого хватает. Кауфман направляется к машине:
— Пойдём, Брет, оставим охотника наедине с добычей, пока тот не передумал.
***
Брет садится за руль. Пол — на сиденье справа. Они смотрят в сторону леса. Гарольд с мертвым оленёнком уже растворились во тьме.
Через минуту молчания Брет говорит:
— Нужно было остаться.
— Брось. Что с ним случится? Присел по-большому. Я бы сам на его месте не сдержался — парень съел все наши запасы.
— Ладно.
— Я слишком хорошо его знаю. Чем дольше он там высидит, тем меньше достанется нам. Мистер Маринвилл — ходячая сырная бомба, настоящая фабрика по производству воздушного…
— Ладно.
Но Пол входит в раж:
— Я тебе вот что скажу: машинный салон — не место для таких антисоциальных личностей. Помню нашу с ним поездку в Сент-Луис, к концу поездки я благоухал, как гигантский вьё булонь. И это был не поверхностный запашок — Гарольд пропитал меня насквозь. Я стал вьё булонем. Чёртово стрельбище. Пускать воздух из попы — это сомнительное умение, но Маринвилл возвёл его в ранг искусства. До сих пор не могу понять — как человек вообще способен на такое? Это законно? А ещё я не могу понять, что так долго можно делать в ночном лесу. — Пауза. — Господи, его что, сожрали?
Со стороны леса раздается шуршание, хруст веток, и в свет фар выходит Гарольд.
Он весь в крови.
***
— Трогаем. — Маринвилл плюхается на заднее сиденье. — А мне надо переодеться.
Брет включает передачу. «Шевроле» набирает скорость.
— Всё нормально?
— Если ты про кровь, ‒ раздается с заднего сиденья, ‒ то это кровь оленёнка.
— Никакая это не кровь. — Пол подмигивает Брету и перечисляет: — Бурый Тони, Жидкий Джимми, Прыскучая Жозель. Называй, как хочешь, но будь наш Гарольд легче на пару десятков кило — взлетел бы на этом каштановом гейзере, как межконтинентальная баллистическая ракета. Напор был что надо, Гарольд? Не отвечай. Вижу. Я лично знавал одного парня, который подобным образом перемещался в пространстве. Джоули из собственного дерьма — экономичная штука, знаете ли. Мой взгляд в недалёкое будущее такой: люди забудут про автомобили.
Брет говорит:
— Я имел в виду в целом.
— Нормально ли всё в целом? Дай-ка подумать. — Гарольд тоже перечисляет: — Я сбил зверя, помял бампер твоего джипа, мой дизайнерский костюм за десять тысяч баксов выглядит как фартук мясника, официант чуть не зарезал меня за то, что я возжелал глотнуть холодного пива…
— Всё нормально, — нетерпеливо перебивает Пол. — Я что хочу сказать? Аэрогидрокосмические системы развиваются с самого 1984 года не в том направлении…
— …чёртов дикий придурок, — заканчивает Гарольд.
Следующие полчаса проходят в научно-фекальных лекциях Пола Кауфмана и теориях возмездия Гарольда Маринвилла. Последующие полчаса — под мерное сопение Пола и Гарольда.
В 6:05 раздаётся трескучий, протяжный, жалобный, душераздирающий звук с заднего сиденья.
Салливан тянет носом.
— Точь-в-точь. — Он искренне удивлён. Прежде чем открыть окно, Брет даже делает контрольный вдох и утвердительно кивает: — Вьё булонь.
***
Начинает светать, когда час Брета за рулём подходит к концу. Он расталкивает Пола и меняется с ним местами. Брет откидывается на подголовник, но не засыпает, ему мешают воспоминания.
«Оленьи рога».
Официант.
Оленёнок весь в крови.
Ухмыляющийся Гарольд.
Сон отступает. Уходит как волна, обнажая самые ранние воспоминания вместо береговой линии.
Детство.
Старый олень.
Картофельное поле.
Угодье Дружбы.
Прилив. И сон накрывает Брета с головой. Брет засыпает, но остаётся среди воспоминаний.
Ему десять лет.
Он в ста метрах от Угодья Дружбы. На отцовской ферме.
***
Сны, которые переносят тебя в детство, идеальны. Лактация. Безмятежность. Эйфория. Защищённость. Если только эти сны не переносят тебя в самые страшные моменты детства. Безысходность. Каталепсия. Паника. Мышечная атония. Головной мозг пытается бороться, но выбраться из анабиозного капкана ему уже не под силу. Слишком подавлен. Спящему человеку остаётся лишь наблюдать ужас — ещё и ещё раз. Брет наблюдает.
5
Окрестности Грейнтс-Хилл
За одиннадцать лет до событий на шоссе I-93N
Десятилетний Брет стоит в ста метрах от Угодья Дружбы. В руках у него нож.
Он набирает полную грудь воздуха: ароматы рододендрона, арбузная свежесть только что скошенной травы, медовый запах полевых цветов. Он прислушивается: отдалённый лай Бакса (так Брет прозвал свою собаку), жужжание пчёл, стрёкот цикад, рычание газонокосилки.
Звуки и запахи наполняют его.
Мальчик наклоняется и втыкает в землю столярный отцовский нож. Земля твёрдая, лезвие входит туго, как в плоть животного, — знакомое ощущение. Брет уже свежевал животных, помогая отцу в хозяйстве: обычная грязная работа, но есть в ней что-то притягательное, мужское. Возможно, именно поэтому он решил воткнуть нож в почву сейчас — освежить воспоминания. Наедине с самим собой человек не стыдится своих потаённых желаний; стыд — это рамки общества.
Рукоять, отполированная множеством прикосновений, блестит на солнце. Брет стоит на линии скоса: правой ногой на поле клевера, левой — на полёгшей траве. Эта линия разделяет два мира, у каждого из миров свои звуки и запахи. По левую сторону от Брета двухэтажный деревянный дом, где живут они с отцом, ухоженная лужайка, сам отец, медленно катящий вдоль дома газонокосилку, тявкающий вокруг него Говнюк (так Салливан-старший прозвал собаку Брета). Это всё знакомо. По правую сторону от Брета — другой мир. Правой ступнёй он приминает малую часть огромной жужжащей поляны и смотрит в её даль. За поляной — Угодье Дружбы. За Угодьем Дружбы — лес. За лесом — новое, неизведанные звуки и запахи. Туда Брет сегодня и направится.
Газонокосилка смолкает. Шуршание травы, топот ног. Брет оборачивается и видит, как его новые друзья — Гарольд и Пол — останавливаются перед Салливаном-старшим. Два восьмилетних мальчика. Гарольд одной рукой гладит Ублюдка (так друзья Брета прозвали собаку Брета), второй рукой — копну своих кудрявых волос, будто сравнивая, у кого волосяной покров гуще. Пол расспрашивает Генри Салливана, перекидывая тяжёлую плетёную корзину из одной руки в другую. Генри отвечает, указывает в сторону Брета, тот машет рукой, и друзья направляются к нему. Пол что-то кричит, но слова обрывает рык вновь заработавшей газонокосилки. Фонтан травы ударяет Баксу-Говнюку-Ублюдку в морду, и тот, взвизгнув, подпрыгивает, начинается новый раунд: животное гавкает, отступает, нарезает круги, скулит, падает и нападает. Салливан-старший ворчит.
Подбежав к Брету, Пол протягивает большую корзину, накрытую полотенцем:
— Здесь всё, что я обещал. И даже больше.
— Ты, как всегда, в порядке, Пол. — Брет принимает корзину, взвешивает в руке — она звенит металлом и пахнет хлебом. Он говорит: — Теперь можно идти. Другсы-сосунки отпросились у родителей? Вернёмся поздно.
— «В порядке»? — переспрашивает Гарольд. — «Другсы-сосунки»?
— Так говорят.
— А. — Гарольд кивает. Дети легко воспринимают новую информацию.
Пол отвечает на вопрос Брета:
— Нет проблем, хоть на всю ночь. Моих предков срубило. — Он гордо выпячивает грудь: — Я подмешал им снотворное тёти Эльзы в чай.
— Молодцом, — хлопает его по плечу Брет. — А ты, Гарольд?
— Чёрта с два на всю ночь! У меня нет снотворного. И сегодня «За пригоршню долларов» полдесятого. Бродите сколько хотите, но без меня.
— До девяти успеем, — обещает Брет. Он выдёргивает столярный нож из земли, переступает линию скоса и быстрым шагом направляется через поле, приминая кедами клевер.
Гарольд и Пол бегут следом.
— Эй, Брет, ты даже не посмотрел, что в корзине.
Салливан глянул сначала на полотенце, скрывающее содержимое корзины, затем на Пола.
— Зачем? Я и так знаю.
— Врёшь! — кричит Гарольд. — Даже я не знаю!
— Гарольд прав. Хрен я ему покажу.
— Тебя никто и не просил показывать, — фыркает Гарольд. — Таких, как ты, ждёт эпизод войны.
— Что?!
И Гарольд начинает петь писклявым голоском:
— Эпизод войны! Эпизод войны!
У Пола от недоумения глаза из орбит вылезают.
— Песня такая есть, — говорит Гарольд. — Радио надо слушать. Песня о том, как один крутой парень надирает задницу другому, плохому парню. То есть про меня и тебя песня. — Маринвилл поворачивается к Брету: — Спорим на бакс, ты не знаешь, что у Пола в корзине?
— Моя собака не продаётся, — говорит Брет. — А тех, кто торгует собаками, «Гринпис» трахает в задницу.
— «Трахает в задницу»? — мальчик озадачен. — «Гринпис»?
— Так говорят, — отмахивается Брет.
Но Пол с умным видом поясняет:
— Это, как «надирает». Только по серьёзному.
— А. — Гарольд кивает.
Брет щурится.
— Чертовски знакомая песня. — Он пытается вспомнить имя исполнителя. — Ну-ка, напой ещё разок, Гарольд.
— Эпизод войны! Эпизод войны!
— Что за ужасный день, — вконец разочаровывается Пол.
— Точно, — кивает Брет. — Это Элтон Джон.
— Король лёгкого рока, — говорит Гарольд.
— Он в порядке.
— В полном порядке.
— Так что у меня в корзине, Брет? — повторяет Пол.
Салливан молча вышагивает по полю. Мальчики за ним еле поспевают. Он выше их на голову.
Первым ликующим оказывается Гарольд:
— Я так и знал! Всё ты врёшь! Клинт Иствуд лгунам яйца отстреливает.
— Брет безъяйцевый! — подхватывает Пол. — Брет безъяйцевый!
Но Брет с яйцами. Он отмеряет ещё десяток шагов и говорит:
— Три парафиновые свечи, масляные краски, остатки мебельного лака в жестяной банке, три кисточки, коробок спичек, холодный чай в термосе, сэндвичи и фирменный яблочный пирог от миссис Кауфман. — Он качает головой: — Когда наступает день моей очереди приносить корзину с ланчем, это не так вкусно. Мой отец не верит в стряпню, а сам я люблю готовить бургеры, в которых из начинки всё подряд, да побольше.
— Зря ты так, — говорит Гарольд. — Я люблю твои бургеры.
— Иисусий ангел! — удивлённо выкрикивает Пол. Этой фразе он научился у покойного прадедушки, тот употреблял её по сто раз в день без всякого повода: «Подай мне, иисусий ангел, банку с горчицей». «Зачем нам, иисусий ангел, дождь зимой?» Иисусий ангел то, иисусий ангел это. Даже перед смертью широко открыл глаза, пробормотал: «Иисусий ангел», — и отбыл. Правнук принял эстафету. Он кричит во второй раз ещё громче прежнего, и на этот раз фраза означает крайнюю степень восторга:
— Иисусий ангел, откуда ты знаешь, что у меня в корзине?! Всё верно перечислил. — Пол подбегает к Брету, поднимает край полотенца, заглядывает внутрь и говорит: — Точно. Ничего не упустил. Как ты это делаешь?
— Дело в звуках. И в запахах.
Поляну одуванчиков сменяет пашня. Здесь начинается картофельное поле. То самое, на котором впервые встретились трое друзей. Ровные ряды зелёной ботвы возвышаются над гребнями земли. Отец Брета гордится своим полем и делает это не зря — в уплату за литры пролитого пота оно приносит тонны урожая, оптовики из Большого Города скупают весь картофель фермера уже в первых числах сентября, сразу после уборки. За что платить есть — и Генри знает цену. Но картофельным поле является только для отца Брета и его клиентов, для самого Брета, Пола и Гарольда это Угодье Дружбы. Салливан-младший всему даёт названия, он считает, так нужно, и сегодня даст ещё пару. Фантазия у него хорошая, Брет умеет придумывать игры, бои, фантастические истории и даже эротические — про «киску» внучатой племянницы Джеймса Грэхема (самого зажиточного фермера в окрестностях), которую он изловчился увидеть прошлым летом, — всё это восхищает ребят, придаёт Брету взрослости.
Глаза Гарольда вспыхивают, ступив на пашню, он вспомнил про истории Брета.
— Фантастические истории! — выкрикивает Маринвилл. — Брет, ты ведь расскажешь нам сегодня одну из них? Истории у тебя получаются не хуже бургеров.
— Мне как-то попалась кинза в бургере Брета, — говорит Пол. — Кинза.
— Я люблю кинзу, — говорит Гарольд. И, немного подумав, добавляет: — И финики.
— В бургере, Гарольд, — акцентирует Пол.
— Я люблю бургеры, — мечтательно говорит Гарольд.
— Мне иногда кажется, что этот парень слабоумный, — шепчет Пол Брету.
— Он просто любит поесть, — шепчет Брет Полу.
— Все жиртресты, — делает вывод Пол, — слабоумные.
Но Гарольд непробиваем.
— Бургеры и истории, — говорит он. Маринвилл обожает рассказы Брета, в них есть рыцари, кровь, пытки. — Сегодня ведь будут истории, Брет?
— А ты взял повязки? — спрашивает Салливан.
Маринвилл останавливается и испуганно ощупывает карманы джинсов.
Повязки тоже придумал Брет. «Чтобы погрузиться в историю и отсечь себя от реальности темнотой» — так он говорит. И Пол с Гарольдом всегда послушно завязывают узлы на затылках. Пол настороженно следит за поисками Гарольда. В кулинарных изысках маленький Кауфман критичен — его мать работает поваром, — но рассказы Брета ему тоже нравятся, в них есть рыцари, схватки, доблесть.
— Есть! — кричит Гарольд и достаёт из кармана два чёрных платка.
Пол облегчённо выдыхает.
Картофельное поле близится к концу. Ребята проходят мимо громадного чучела с военной каской на соломенной голове, вместо правой руки у чучела ржавые садовые ножницы. Это Фриц Воронье Мясо. Сделал его Генри Салливан, имя дал Брет Салливан. Три головы поворачиваются на девяносто градусов: мальчики всегда оборачиваются, но чаще — останавливаются и подолгу разглядывают соломенного монстра. Пытаются уловить движение. Брет рассказал друзьям, что оно живое, но действует только ночью: весь день даёт воронам пообвыкнуть, посидеть, погадить на себя… а ночью ЩЁЛК — и рассекает одинокую прилетевшую птицу пополам своей железной рукой. Гарольд и Пол говорят Брету, что никогда не видели рядом с чучелом разрубленных ворон. Брет говорит им, что каждое утро убирает тушки, чтобы остальные птицы не заподозрили неладное. Генри говорит Брету, что его друзья — маленькие доверчивые идиоты, потому что вороны не летают ночью. Так или иначе, Фриц Воронье Мясо вызывает у мальчиков восхищение — от него веет древним и чем-то потусторонним. Такие вещи всегда привлекают детей.
Когда чучело скрывается из виду, друзья поворачивают головы, и перед ними выстраивается древний лес.
— Пришли, — говорит Брет.
***
Брет любит лес. Большую часть своего свободного времени он проводит именно здесь — на окраинах сосновника. Заходить вглубь Генри Салливан запрещает сыну, хотя и догадывается, что граница запрета — пятьдесят метров — всё равно будет нарушена.
Брет, Гарольд и Пол переходят черту. Пахнет хвоей, мхом, сыростью. Пол наступает на ветку, и ребята слышат, как треск уходит во все стороны, затем тонет в привычных звуках леса — дятел, сойка, клёст. Сквозь кроны высоких деревьев во мрак чащи пробиваются лучи солнца, каждый луч превращается в прожектор из-за миллиона микроскопических частиц, парящих в воздухе. Мальчики поднимают головы и как загипнотизированные смотрят в эти столпы света. От переизбытка кислорода друзья ощущают лёгкое головокружение и приятную слабость по всему телу — лес наполняет их своим густым духом, даёт осязать себя. Брет любит это первое прикосновение, от него бегут мурашки по затылку.
Древнюю чащу перед фермой Салливана рассекают две тропы. Гарольд, Пол и Брет стоят перед их началами: одна ведёт налево, другая — направо. Раньше собиратели ягод, грибники и охотники ходили по обеим, но три года назад проход по той, что ведёт направо, стал невозможен. Всё дело в ручье. Львиная Струя — так его окрестил Брет. Ручей пересекает тропу. Раньше поток был мощный, но не настолько широкий, чтобы человек не смог перепрыгнуть. И люди прыгали, потому что на той стороне ручья, в двухстах метрах к югу, находилось самое большое клюквенное болото. Люди прыгали через ручей с пустыми корзинами, а спустя час прыгали обратно с корзинами, наполненными до краёв красными ягодами. Клюква собиралась не поштучно, а гроздьями — мох болота был окровавлен её плодами. Но теперь всё по-другому. Многочисленных голосов собирателей со стороны болота уже давно не слышно, туда больше никто не ходит. Дело в том, что ручей набрал силу и мощь — сказались дождливые сезоны, которые пошли один за другим. Строительство моста через вышедший из берегов ручей никто не хотел финансировать, а все сваленные деревья-переправы уносило потоком, который успел прославиться своей яростью.
«Львиная Струя. — Трое друзей стояли у кустов акаций и справляли малую нужду, когда Брет решил пояснить, что к чему. — Лев ведь огромное животное? Огромному животному — огромную струю».
Ручей и вправду был длинным, широким и далеко не прозрачным. Матово-жёлтая масса бурлила от истока до устья.
Из-за недостатка средств провалилась первая затея — строить мост, а вторая — обогнуть ручей пешком — доказала абсурдность первой: когда собиратели всё-таки добрались до легендарного болота в обход, то не увидели ягод. Клюква скрылась под водой и загнила.
«Чего и стоило ожидать, — скажет Брет. — «Ушла, как «Титаник». Львиная Струя берёт своё начало на болоте, и ручей — это только показатель того, что творится на самом болоте. Если ручей превратился в реку, значит, болото превратилось в море».
Собиратели ушли с затонувшего болота ни с чем. С тех пор оно перестало быть легендарным в плане ягод и стало легендарным в плане историй. А тропа, которая вела к ручью, заросла за ненадобностью. Что не дало ей исчезнуть окончательно, так это грибники, не оставляющие попыток обогнуть ручей в жаркую погоду, ну, и, естественно, сам Брет, истоптавший все окраины леса. Хоть ручей и находится дальше разрешённых отцом пятидесяти метров, Брета это не останавливает: «Слушать рык Львиной Струи я готов вечно. Дьявольски крутая штука».
И сейчас.
Брет стоит на перепутье двух лесных троп. Он поворачивает голову направо, вытягивает шею в сторону заросшей тропы и прислушивается. Пол и Гарольд следуют его примеру. Шелест листьев, стрёкот насекомых, пение птиц… и вот он, накрывающий все эти звуки утробным монотонным рыком. В жаркую погоду ручей, конечно, не так агрессивен, как в дождливую, но Брет удовлетворённо кивает — этот рёв он ни с каким другим не спутает. Салливану не терпится побыстрее добраться до ручья, и он знает, как это сделать.
— Вы видели задницу Бакса? — говорит он друзьям.
— А кто её не видел?
— Он всегда голым ходит, — соглашается Гарольд.
— Хорошо, что вы в курсе. — Брет назидательно поднимает палец: — Потому что на этой кудлатой заднице расположился клещ, настолько здоровенный, что сам Генри Салливан не решается его вытащить. А вы знаете моего отца.
— Генри Салливан не из робких, — соглашается Пол.
— Крутой мужик, — кивает Гарольд.
— И это только подливает масла в огонь, — говорит Брет.
— В какой такой огонь? — спрашивает Гарольд.
— В огонь азарта. — Салливан прижимает корзину к груди, делает шаг в сторону заросшей тропы, той, что ведёт вправо, а затем срывается с места и кричит уже на ходу: — Кто последним прибежит к поляне у ручья, тот вытаскивает клеща из задницы Бакса!
Пол без лишних слов срывается следом. Гарольд, отчаянно взвизгнув, — последним. Лесная тропа заросшая и узкая, так что к поляне у ручья после пятиминутного забега мальчики прибегают в таком же порядке: Брет, Пол, Гарольд.
— Нечестно! — канючит запыхавшийся Гарольд. — Там было не обогнать!
— Ты просто поддался! — Пол смеётся. — Тебе нравится объёмный зад Ублюдка, в этом всё дело, я видел, как ты его сегодня елозил. Разминался перед боем, парень?
— Иди ты. — Гарольд показывает ему средний палец. — Ещё одно слово, и я расскажу миссис Кауфман, что ты накачал её снотворным.
— Стукач.
— Дипломат, — поправляет Гарольд.
— Чего?!
— Регулировщик отношений, — гордо объясняет Маринвилл то, что ему сегодня объяснил отец за просмотром политических новостей по кабельному.
— …отношений между задницей и насекомым. — Пол кабельное не смотрит.
Брет ставит корзину в центр поляны и обходит прилегающие к ней кусты, он ищет оставленные им с утра заготовки. Находит. Вытаскивает из-под куста барбариса три одинаковых полена. Мальчики сразу прекращают спор и смотрят на старшего друга в предвкушении хорошей новости.
— У нас будет свой флот, — объявляет Брет и достаёт отцовский столярный нож.
***
С одной стороны поляну отсекает ручей, с другой — замыкает дугой лес. Эта поляна-полукруг становится на ближайшие два часа мастерской Брета и его друзей.
Столярным ножом Салливан вырезает стружку, в воздухе пахнет деревом, лезвие, сверкая на солнце, всё глубже уходит в нутро полена. Брет смахивает тыльной стороной ладони пот со лба и сосредоточенно высматривает «лишнее» для палубы дерево. Работа идёт быстро. Первый корабль готов через полчаса: небольшой, остроносый, с закруглённой кормой, он напоминает марсельную шхуну. Брет передаёт своё детище Полу и Гарольду. Мальчики, вооружённые кисточками, приступают к покраске. Несмотря на свои восемь лет, получается у них вполне неплохо. Брет не кривит душой:
— Неплохо.
Производство кораблей набирает ход. Один выстругивает, двое красят. Пол с Гарольдом, поочередно подбегают к ручью, чтобы промыть кисточки.
— Крутой у тебя нож, Брет, — подмечает Гарольд.
— Это отцовский. Он сдаёт мне его в аренду за помощь в хозяйстве. Говорит, что подарит на четырнадцатилетие. Говорит, в четырнадцать я стану мастером и заслужу его.
— А пока не заслужил? — Пол указывает на кораблик кисточкой: — Ведь похоже на работу мастера. Разве нет?
— Это многофункциональный нож, — говорит Салливан. — Им можно создавать и разрушать. Я должен научиться делать и то и другое.
— Например?
— Убивать животных.
— Это ж проще, — Пол пожимает плечами. — Убить каждый может, а вот корабль попробуй, сделай.
— Я не могу, — говорит Брет. — Свежевать могу, а убивать — нет.
— Если полоумный Джо Пепси может, то и ты сможешь.
— Джо Пепси? — переспрашивает Гарольд. — Это ещё кто?
Пол удивлён, но скорее даже возмущён незнанием Гарольда:
— Парень, ты телик вообще смотришь?
— Серийный убийца, орудовавший в Большом Городе, — объясняет Гарольду Брет.
— Он потрошил своих жертв — девушек-студенток — столярным ножом, — говорит Пол.
Брет отвлекается от работы и поднимает нож:
— Таким как этот.
— И у него был почерк. — Пол рассказывает: — Джо брал с собой на охоту две стеклянные бутылки пепси-колы. Выслеживал жертву в тихом месте, убивал, потрошил, затем садился на труп, прямо на грудную клетку, и отдыхал.
— Что-о? — Гарольд не верит своим ушам.
— Отдыхал, — кивает Пол. — Неспешно выпивал две пепси-колы, а бутылки всегда аккуратно складывал в выпотрошенное тело. Подробности узнали, когда его зафиксировала парковая камера.
— И его поймали? — Гарольд с надеждой смотрит на Пола.
— Не-а, — качает головой Кауфман. — В объектив не попало лицо. На данный момент Джо Пепси уже выпил и «употребил по назначению» двадцать четыре бутылки.
— Два ящика, — говорит Брет.
— Двенадцать жертв, — говорит Пол.
— Господи, — выдыхает Гарольд. — Почему такие вообще рождаются?
Салливан пожимает плечами:
— Львов много рождается.
— Причём здесь вообще львы? — морщится Пол.
— Лев ведь ест зебр? — Брет говорит: — Мы просто не львы, нам не понять Джо Пепси, потому что мы — зебры. Он в наших глазах всегда будет монстром.
— Это другое, — говорит Пол.
— Совсем другое, — говорит Гарольд.
— Одно и то же, — говорит Брет. — Никто не виноват в том, каким его сделала природа. — Он строгает, вглядывается в форштевень корабля и говорит белым стружкам: — Сегодня ты один, а завтра другой. Человек меняется. Я боюсь убить животное ножом, но мне нравится, как сталь входит в мёртвую тушу при свежевании, хотя раньше я боялся и свежевать. Возможно, завтра мне будет нравиться убивать. Кто-то может обуздать свои желания, кто-то нет. И дело не только в силе воли, чаще всего дело именно в силе желания.
— Возможно, — кивает Гарольд. — Но если я стану таким, как Джо Пепси, пообещай убить меня, Брет.
— И меня, — говорит Пол.
— Для начала мне нужно перейти на зверьё. — Брет улыбается. — А потом я займусь вами.
Дети смеются.
Затем Салливан говорит уже серьёзно:
— И меня тоже. Пообещайте.
Гарольд и Пол молча кивают.
Через час флот готов: три корабля выстроились в ряд и сохнут на солнце. На борту у каждого название: «Непобедимый» — Пола, «Серебряный» — Брета, «Эпизод войны» — Гарольда.
Маринвиллу не терпится начать гонку, но Брет вовремя перехватывает его руку:
— Дай им время, Гарольд. Они не просохли.
— Ага, — поддерживает Пол. — Или ты хочешь, чтобы борта нашей флотилии были заляпаны отпечатками лап какого-то идиота-великана?
— Кем ты меня назвал?..
— Пол, — перебивает Гарольда Брет, — покажи, что припрятала в корзине беззаботно спящая миссис Кауфман. Сейчас самое время.
Пол любит хвастать, Гарольд любит еду, Брет знает про этот симбиоз.
Кауфман снимает с корзины полотенце и деловито расстилает его на поляне. Достаёт выпечку, раскладывает сэндвичи, открывает термос. Импровизированная скатерть наполняется едой, воздух — запахами. Ароматы свежего хлеба, ветчины, сыра, яблочного пирога, лимонного чая.
— Шикарно. — Гарольд трёт руки в предвкушении.
Шесть сэндвичей с ветчиной и сыром были разделены поровну между тремя мальчиками, съедены и запиты холодным чаем, а вот с фирменным блюдом от миссис Кауфман возникла проблема: выпечка была разрезана на четыре куска. Гарольд взял проблему на себя. Съел два, потом смачно рыгнул и повторил:
— Шикарно.
Флот высох, заметивший это Пол крикнул:
— Спускаем корабли на воду!
— Нет, — отрезает Брет. — Сначала нужно покрыть их лаком.
— Лак?
— Что за?..
6
Брет просыпается первым, и журчанье ручья напоминает ему, что уснул он не дома в кровати, а на лесной поляне. Рядом калачиками свернулись Пол и Гарольд, последний похрапывает, иногда рыгает, реже — пукает. Недалеко от них — опустевшая корзина и ровно уложенные в ряд корабли. Лак высох, деревянная поверхность переливается в лучах заходящего солнца. Сколько они проспали? Брет прикидывает по солнцу — часа три. Еда и работа сделали своё дело. Он будит друзей и, увидев встревоженные лица, говорит:
— Всё нормально, у нас есть ещё полчаса, чтобы опробовать флот. Поторопимся.
Каждый из ребят прикрепляет к своему кораблю мачту-свечку (последнее, что осталось в корзине Пола). Гарольд чиркает спичкой и поджигает фитили. Флот спущен на воду. Три огонька, рассекая темноту, поплыли вниз по течению, друзья побежали следом вдоль берега. Вечер выдался тихим, безветренным. Львиная Струя на этом участке не отличается характерным для неё буйством, все пороги остались позади, троица переходит на шаг, каждый не сводит глаз со своего корабля, мерно рассекающего воду.
— А на истории Брета времени не осталось, — нудно тянет Гарольд.
— Корабли важнее, — говорит Брет. — История — это вымысел, а флот настоящий.
— Значит, завтра? — спрашивает Пол. — Две истории разом?
— Две истории разом, — соглашается Салливан.
— Ловлю на слове!
— Или я трахну тебя в задницу! — со смаком вворачивает новое словцо Маринвилл.
— Ты быстро учишься, Гарольд, но «надирает» и «трахает» — это не совсем одно и то же… — Утробное рычание заставляет Брета замолчать.
Мальчики останавливаются как вкопанные, в горле у каждого пересыхает, сердцебиение учащается. Перед ними раскинулись угрожающе тёмные кусты барбариса, густая зелень которых скрывает хозяина рыка. Судя по звуку, хозяин большой.
Тишина и неизвестность. Троица прирастает к земле. Корабли медленно скрываются из виду, а вместе с ними и последний свет. Дети слишком сосредоточенно следили за мачтами-свечками и только сейчас осознали, что в лесу окончательно стемнело, солнце уже зашло. Перед глазами поплыли жёлтые круги.
— О-о-о… — вырывается у Гарольда. — Брет, Брет, Брет, — лепечет он, испугавшись собственного жалобного выдоха. — Это ведь не Львиная Струя рычала? Она ведь так не умеет? Что там?
Салливан делает шажок в сторону кустов. Ещё один. Большой шаг.
— Нет. — Пол начинает всхлипывать. — Не надо, стой, давай уйдём отсюда, оставим корабли, уйдём в другую сторону. Вдруг это Джо Пепси? Что, если это его логово?
Брет вплотную подходит к кустам.
— Я только гляну.
Салливан-старший называет это «грёбаным никчёмным детским любопытством». Салливан-младший, когда вырастет, назовёт это так же.
Тишина. Кусты молчат. Брет несколько секунд стоит неподвижно, прислушивается, затем поворачивается к друзьям:
— Здесь никого нет. Возможно, ёж шуршал. — И тут Салливан понимает абсурдность своих слов.
Под раскатистое громоподобное рычание он поворачивается обратно. Навстречу ему ощерилась здоровенная медвежья морда. Животное застыло в каком-то метре от его лица. Распахнутая пасть смердит тухлым мясом, окутывает тошнотворной теплотой. Бурая шерсть торчит влажными клочками. Нос пульсирует, дёргается, втягивает незнакомый человеческий запах. Глаза зверя — чернильные бусины, в уголках которых скомкался белёсый гной. Зверь чем-то болен и озлоблен. Брет никогда раньше не видел настоящего медведя (разве что на картинках), и сейчас он кажется ему до невозможного огромным. Голова животного — как отдельный массив, кусок плоти, переполненный снующими стальными мышцами. Мальчик видит одну морду, и его начинает трясти от мысли: «Что тогда скрывают кусты?..»
Страх отдаёт рассудок Брета на растерзание инстинктам, он разворачивается и бросается прочь, со всей силы толкая перед собой Пола и Гарольда. Он делает это не потому, что хочет спасти друзей, а потому, что они загораживают ему путь к отступлению, инстинкт самосохранения топит все светлые мотивы разом. Но Пол с Гарольдом не нуждаются в поощрении, животное начало берётся и за их ноги — превращает конечности всей троицы в синхронно работающие поршни.
Салливан слышит, как кусты позади него щёлкают ветками, и громадное нечто, рыча и сопя, бросается следом. Никто из мальчиков не кричит, не оборачиваясь, они бегут друг за дружкой, листья хлещут по лицам, пот застилает глаза, грязь летит из-под обуви. Троица превратилась в единый механизм, главный приоритет которого — движение вверх по течению ручья.
Преодолев сотню метров, Брет решается обернуться. Бурый силуэт (очертания размыла сгустившаяся тьма) приближается, и Салливан невольно вспоминает самые страшные эпизоды из документального фильма про Ми Лай с ампутацией человеческих конечностей и сводку новостей о нападении большой белой акулы на туристический катер «Ларсо-17» с множеством кричащих людей, съеденных заживо. Кошмары оживают и переносятся в реальную жизнь. Салливан представляет, что будет с ними, если хищник настигнет. Бурая тень уже рядом, расстояние сокращается, проступают очертания. Единственная причина, почему они всё еще живы, — это ширина берега. Слева — стена кустов и деревьев, справа — ручей. При каждом мощном толчке задние лапы медведя соскальзывают с илистого берега в воду, что замедляет скорость животного, но, несмотря на это, медведь подбирается всё ближе и ближе, сносит левым боком ветки, поднимает столбы брызг задними лапами.
Брет кричит:
— Быстре-е-ей! — Он толкает бегущего перед ним Гарольда со всей силы плечом. Маринвилл подлетает в воздух, приземляется и прибавляет ходу.
Услышав сзади хруст ломающихся веток, Брет оборачивается. Ничего. Преследователь исчез, бурый силуэт скрыла ночь. Отстал.
Салливан переводит дыхание, облегченно выдыхает и, сбавив ход, собирается сообщить хорошую новость Полу и Гарольду.
Удар.
Деревья в метре от Брета взрываются шрапнелью щепок и листьев. Позади него выскакивает медведь. Клыки щёлкают у запястья Брета. Резкий рывок и ещё один щелчок — перекусывают ветку у шеи Брета. На какую-то секунду их глаза встречаются — обезумевшие от ужаса и обезумевшие от ярости — а затем Брет рванул так, что чуть не сшиб Гарольда с ног.
Расстояние между медведем и троицей теперь исчисляется не в метрах, а в долях секунды. Скоро начнётся кровавая бойня. Ладони Брета снова на спине Гарольда, который ещё не успел оправиться от предыдущего толчка, но ладони больше не толкают Маринвилла, они буквально несут его по воздуху.
Увидев на мерцающей поверхности ручья бревно, Брет кричит:
— Пол! Как только поравняешься с бревном, уходи вправо! Прыгай в воду!
— Я не могу! — Пол кричит сквозь плач: — Я не умею плавать!
— Ты научишься плавать! — кричит Маринвилл с воздуха.
— Держись бревна, мы с Гарольдом тебя подхватим!
Взрыв водяных струй. Медведь поскользнулся и сорвался с берега. Брет оборачивается и видит, как громадина выбирается из Львиной Струи, на ходу стряхивая могучими движениями воду. Нехватка времени восполнена, и, как только Пол равняется с бревном, Брет кричит:
— Вправо! Пол! Гарольд! В воду!
И Пол прыгнул.
Сиганул почти на самый центр Львиной Струи. Следом ещё один всплеск — Гарольд. И замыкающий — Брет. Пол уходит под воду с головой, затем выныривает с широко распахнутыми глазами. Он хватается за бревно и начинает перебирать руками в сторону противоположного берега. Гарольд и Бред плывут рядом с ним.
Первым берега достигает Салливан. Выбравшись на сушу, он подаёт руку Маринвиллу. Остаётся Кауфман. То, исчезая под водой, когда бревно прокручивается и выскальзывает, то перехватываясь большими рывками, Пол медленно, но верно приближается к ждущим на берегу друзьям.
Гарольд тянет трясущуюся от возбуждения руку:
— Ещё немного!
— Давай, Полли!
Брет сосредоточен на маленькой фигурке друга, беспомощно колтыхающейся в воде. В фокусе зрения только ладони Пола, остальное размыто, главное — схватить его хотя бы за одну кисть. Когда Кауфман добирается до конца бревна, Брет замечает позади него бурое пятно. Фокус меняется: Салливан переводит взгляд как раз в ту секунду, когда зверь, прыгнув, зависает в воздухе, в нескольких метрах над Полом. Хищный оскал, выпущенные кинжалы когтей, плотно прижатые к загривку уши, струи воды, стекающие ливнем в ручей…
Удар.
Груда мышц обрушивается на конец бревна. Противоположный от Пола. Сила удара в полторы тонны подбрасывает бревно, и крепко вцепившийся в древесину Пол вылетает из воды как пробка, обдав брызгами Брета и Гарольда. На какую-то долю секунды вся эта конструкция застывает: болтающийся в воздухе Пол на одном конце, медведь, подмявший под себя ствол дерева, — на другом.
Пол отпускает бревно.
И приземляется на четвереньки рядом с друзьями. Ствол, потеряв груз, выскальзывает из-под лап медведя и силой выталкивания воды выстреливает всей своей массой в воздух. Гарольд помогает Полу встать, и они бегут в лес. Брет остаётся на берегу. Он медленно пятится от ручья и становится свидетелем оглушительного удара: прокрутившись в воздухе, бревно бьёт спилом точно в морду медведя.
Зверь рыкнул и скрылся под водой.
Брет побежал за друзьями.
7
Спустя десять минут мальчики выдыхаются и переходят на шаг. Они молча плетутся по вязкому мху болота. Пол сдаётся первым. Мокрый, изнеможённый, шатающийся из стороны в сторону, он приваливается к дереву и сползает вниз по коре на болотную кочку.
— Всё. Больше не могу.
— Я тоже. — Гарольд падает на колени, мох жалобно хлюпает.
И Брет осознаёт: «Мы всё-таки поддались панике, побежали в неизвестном направлении. И заблудились».
Одни в ночном лесу.
Страх реальной угрозы уходит, медведь отстал, но из-за отсутствия настоящей опасности приходит мнимая — детское воображение занимает пустое место. Мальчикам мерещатся монстры ночного леса. Тени оживают, шепчут. Ужас надувает их, как воздушные шары, фобиями.
— Что это? — вздрагивает Пол.
— Вон там, за деревом, — показывает во тьму чащи Гарольд.
— И там.
— Они берут нас в кольцо.
— Заткнитесь! — кричит Брет.
Маринвилл и Кауфман вздрагивают, но переводят взгляд на старшего друга. Тени теряют контакт, фантазия ослабляет хватку, страх временно уходит.
Салливан лихорадочно начинает думать. Нужно выбраться из леса до того, как Пол и Гарольд свихнутся от паники. До того как он сам поддастся страху и потеряет возможность здраво мыслить. Надо шевелить мозгами, пока такая возможность есть. Они на «затонувшем» болоте. Именно там, где несколько лет назад собиратели ягод просиживали по многу часов за сбором клюквы.
Брет закрывает глаза.
Иногда его воображение помогает найти выход, главное — нащупать зацепку. Он представляет ясный летний день. Светло-зелёный мох, лучи солнца, шум листвы. У болотных кочек сидят собиратели, их больше пятидесяти человек. Руки в красном соке ягод, ноги согнуты в коленях, глаза сосредоточенно ищут плоды. Вокруг поют птицы, воздух пропитан сладковатым запахом болотных испарений, тут и там возвышаются огромные корзины, бидоны, ведра, доверху наполненные алым. Время ускоряется. Брет представляет, как сгущаются сумерки, мох остывает, птицы смолкают, и люди на болоте начинают собираться — разминают затёкшие ноги, сворачивают циновки, упаковывают клюкву. Рабочий день окончен. Мышцы рук напрягаются под тяжестью ягод, и собиратели трогаются в обратный путь…
по протоптанной дороге
…домой.
— Брет?
Салливан открывает глаза, реальность набрасывается на него контрастом: темнота, корявые тени веток, бледные лица друзей. Брету становится не по себе, всё вокруг наводит ужас, ему хочется вернуться в успокаивающие краски воображения, но на него смотрят две пары испуганных глаз.
— Тропа, — говорит Брет. — Здесь должна быть тропа, по которой раньше ходили собиратели ягод. На самом болоте мы её не найдем, на мху и воде её не увидеть, но если доберемся до окраины болота, то там она будет отчётливо видна. Идём.
Уверенность в голосе Салливана бодрит друзей, они поднимаются на ноги.
***
Вскоре мох переходит в твёрдую почву. Троица идёт по окраине болота, старательно выглядывая в темноте протоптанную дорогу собирателей. Шаг у Брета твёрдый, как будто его кто-то тянет в нужном направлении — то резко влево, то резко вправо, — он чувствует внутри себя большой магнит, тепло, указывающее ему путь.
Спустя четверть часа Пол взвизгивает:
— Вот она! Вот! Я нашёл ее!
Даже сквозь мрак угадывается прямая линия. Тропа собирателей.
— Молодцом, Пол.
Тропинка узкая, не более полуметра, но это она. Дорога домой. Салливан направляется первым, Маринвилл и Кауфман — следом. Через десять минут под ногами начинает хлюпать чёрная жижа, справа и слева появляется топь, но это не мешает продвижению, а наоборот — подчёркивает границы. Салливан боится только одного: эти границы могут сузиться до минимума, а затем топь и вовсе поглотит тропу. С тех пор как здесь последний раз ходили собиратели, прошло немало времени. Возможно, эта дорога ведёт теперь в никуда. Ещё через десять минут опасения Брета подтверждаются — тропа упирается в тупик, Салливан замечает его загодя, только это не топь, отрезавшая путь к дому, а тёмный силуэт, возвышающийся чёрной горой прямо на дороге. Брет останавливается настолько резко, что Пол и Гарольд врезаются ему в спину.
— Ты чего, Брет?
Первой мыслью Салливана было: «Медведь». Но застывший в пятидесяти метрах от них силуэт не шевелится в течение минуты. В течение двух.
— Что там?
Мальчики начинают выглядывать из-за спины старшего друга.
— Всё нормально. — Брет поворачивается. — Ждите меня здесь. Я разведаю дорогу и скоро вернусь.
— Я боюсь, — всхлипывает Пол. — Не оставляй нас!
— Это ещё что такое? — Брет хмурится. — Не будь сукиным сопляком, Полли. Я тебе не мама.
— Верно, — кивает Гарольд. — Брет не мама. — Фраза пришлась ему по душе, и он со смаком повторяет её: — Сукин сопляк.
Пол вытирает нос, унижение сильнее страха.
— Ладно, — бормочет он. — Но давай быстрее.
Салливан направляется к возвышению на дороге, и чем ближе он к нему подходит, тем страшнее ему становится. Мальчик уже жалеет, что не взял с собой друзей. Им хоть и по восемь лет, но умирать вместе спокойнее. За несколько метров до преграды он сбавляет ход, в нос ударяет струя зловония, что-то вроде тухлятины из пасти медведя, но в сто крат сильнее. Брет настороженно приближается к источнику смрада. Глаза начинают слезиться от трупных газов, когда он, наконец, понимает, что это.
Туша старого оленя.
Должно быть, он умер здесь своей смертью не меньше недели назад и, растянувшись на тропе, начал разлагаться. Длинный — метра три, — он загородил собой всю дорогу. Салливан пробует обойти преграду, но нога сразу уходит по колено в чернила топи, Брет бросает эту затею.
— Проклятье! — Он в сердцах пинает тушу.
Для продолжения пути остаётся только один выход — проползти три метра по разлагающейся плоти мёртвого животного. Но есть и хорошая новость: Брет слышит тихое журчание воды — Львиная Струя совсем рядом. Значит, это последнее препятствие, и они дома. Сам Брет, если постарается, сможет побороть страх и отвращение, он привык быть старше и смелее своих лет, в этом ему поможет воображение, он закроет глаза и представит другую картинку, Салливан уже не раз уходил от реальности таким способом. Но что делать Полу с Гарольдом? Они и так на грани срыва, проползти по гниющему трупу зверя — это будет последней каплей. Брет представляет, как Пол и Гарольд при виде смердящей туши прыгают от страха в разные стороны, в жадные челюсти топи, как тонут, зовут его, тянут перепачканные грязью руки. А затем крики стихнут, и только вязкие бульки всплывут на поверхность. Если бы он смог на время отдать им часть своего воображения, помочь забыться…
Салливан неожиданно для себя начинает плакать, слёзы текут по перепачканным грязью щекам, пробивая белёсые дорожки вниз, к подбородку. «Почему я должен вести себя старше, чем я есть? Почему от меня требуют больше, чем от других?»
— Я устал быть взрослым, — шепчет Брет и не узнаёт собственный голос — тонкий, дрожащий. Ему самому от себя тошно. — Сукин сопляк, — говорит он. — Вот кто ты, Брет Салливан, — и голос его крепнет. Стыд рождает силу, ему уже не хочется бежать от ответственности.
— Сукин сопляк, — повторяет он громче. И это действует. — Сукин ты, Брет Салливан…
истории
Брет чуть не подпрыгивает.
— Кто здесь?
Но никого нет.
истории, Брет
Бархатный голос идёт из центра его головы. Медленно, бестелесно, как магнит, который вёл его через болото к тропе собирателей. Тепло говорит в нём.
они всегда слушают, Брет
— Они всегда слушают, — словно в бреду повторяет Салливан за этим голосом.
Чьи это мысли? Неважно. Это верные мысли. Губы искривляет ухмылка.
Он повторяет громче:
— Они всегда слушают мои истории.
Брет бежит обратно к друзьям, вытирая на ходу дорожки слёз и бормоча как мантру:
— Они всегда слушают, всегда слушают, они всегда слушают мои истории. Сукин ты сопляк, Брет Салливан.
Выход есть. Он знает, как отдать им часть своего воображения.
— Гарольд! — кричит Брет, подбежав к сидящим на сырой земле друзьям. — Доставай повязки. Пришло время историй.
Маринвилл и Кауфман удивлённо переглядываются.
— Брет чокнулся, — спокойно говорит Пол.
— Какие, к чертям, истории? — взвизгивает Гарольд. — Нас уже давно ищут!
— А меня, если найдут, — вздыхает Пол, — казнят.
— Посмотри на мою одежду! — верещит Гарольд. — Смотри! — он находит дырку в футболке, вставляет в неё палец и начинает крутить им, как червём. — Смотри!
Брет смотрит.
Пол говорит:
— В самом деле, неважно.
— Может, и казнят, — говорит Салливан. — Врать не буду — нас точно накажут. Мы не сможем видеться неделю, месяц или год. Но каким бы суровым наказание ни было — хуже оно уже не станет.
— А хорошие вести будут?
— Я разведал дорогу. Идти осталось не дольше десяти минут. Так что предлагаю вернуться домой, пройдя сквозь мою историю.
— История на ходу?
Брет кивает:
— История на ходу.
— Значит, времени она не отнимет?
— Не отнимет. И наказание хуже не станет, но если мы увидимся через неделю, то история умрет неуслышанной, я забуду её.
Искры интереса в глазах мальчиков загораются ярче.
— Хорошая история? — неуверенно спрашивает Гарольд.
— Лучшая.
— А ты уверен, что… — начинает было Пол.
Но Гарольд его перебивает.
— Вернёмся домой с музыкой! — кричит Маринвилл. — Как короли лёгкого рока!
В глазах — блеск, в руках — два чёрных платка, один из которых он протягивает Полу.
— Прячь глаза, Пол, ты слышал? Лучше всех предыдущих историй!
Но Кауфмана уговаривать не нужно, он завязал платок ещё до того, как Гарольд закончил.
Брет проверяет узлы.
— Эта история будет продолжением моей предыдущей и станет заключительной частью. Помните, на чём я остановился в прошлый раз?
— О да, детка! — восторженно кричит Гарольд. — На смерти Красного Короля!
— В королевстве Грулей!
Салливан кивает:
— В королевстве Грулей, последнем прибежище Красного Короля. — Он даёт распоряжения: — Пол, держись за руку Гарольда, а ты, Гарольд, держись за мою.
Троица выстраивается в «змейку», звенья рук смыкаются, друзья готовы к движению. Голос Брета рассекает темноту повязок:
— Воины Серебряного Альянса с тремя братьями во главе покинули замок убитого противника, сверкая доспехами, они пробираются сквозь древний лес. Лес этот зелёным океаном разлился у подножий королевства Грулей. Теперь самое страшное позади, Красный Король мёртв, и братья возвращаются домой с победой.
Брет медленно двинулся, потянув за собой «ослепших» друзей, шаг за шагом приближаясь к разлагающемуся оленю.
— Старший из братьев погружён в воспоминания, он ясно видит перед собой умирающего Короля, ползущего по тронному залу. Серебряный клинок старшего был омыт кровью противника, но тот не сдавался: под куполом ещё летали грули (существа, похожие на огромных летучих мышей), благодаря им у Короля ещё оставалась возможность набраться сил. Две летучие твари спикировали вниз: одну серебряный клинок старшего рассёк пополам на лету, вторая достигла цели. Красный Король, схватившись за перепончатые крылья монстра, жадно впился в услужливо подставленную шею, груль не сопротивлялся, быть пищей — для этого он родился. С каждой выпитой каплей крови зияющая рана на груди Короля затягивалась. Старший брат вытолкнул уже мертвого груля из объятий противника и вновь рубанул. На этот раз удар пришелся по животу, король завопил от боли и ярости. Он умирал, но даже в предсмертной агонии продолжал скалиться, его растянувшийся кровавый рот говорил: «Если вы сумели доплыть до моего королевства, то только благодаря своим быстроходным кораблям, обогнавшим саму стихию. Если вы сумели победить стража Легендарного Болота, то только благодаря остроте своих серебряных клинков, вспоровших его толстую шкуру. Но вам никогда… — Красный Король схватил последнего груля, спикировавшего в его объятья, высосал кровь и, смахнув чёрную каплю с губ, глупо рассмеялся. — Вам никогда не пробраться сквозь Мёртвое Поле. Никакие доспехи, даже серебро Альянса, не выдержат силы Стеблей…» — и Красный Король замолчал. Под мечом старшего брата.
— Что за Мёртвое Поле? Что за Стебли нас ждут? — спрашивает Пол и тут же осекается, осознав, что задаёт вопросы вслух.
Гарольд, зная, как Брет этого не любит, поворачивается на голос Пола и грозно шикает.
Но Салливан уже растворился в истории:
— Из воспоминаний старшего брата выдернул голос младшего: «Что за Мёртвое Поле? Что за Стебли нас ждут? Каким мифом Красный Король хотел нас запугать?» «Это не миф Красного Короля, — ответил старший. — Отец рассказывал мне про это место, и могу тебя заверить, такой опасности мы ещё никогда не встречали. Мёртвое Поле находится здесь, в древнем лесу, и я чую его запах…»
— Господи… — испуганно шепчет Пол. — Я тоже чую.
На этот раз Гарольд не шикает, он принюхивается и произносит:
— Мёртвое Поле.
Брет останавливается в нескольких метрах от туши оленя и поворачивается к друзьям. Глядя в черноту повязок, он говорит голосом своего героя, старшего из братьев:
— Воины Серебряного Альянса! Мы проделали немалый путь и разбили легион Красного Короля! Теперь мы направляемся домой, но древний лес не станет пропускать нас, как своих жителей. Топот людских ног ненавистен лесу, мы для него такие же враги, как для нас — Красный Король. Что мы сделали с Королём? Убили. Лес попытается сделать то же и с нами. У чащи нет серебряных клинков, у неё нет ножей, нет топоров, но за чащей стоит сила природы. Мёртвое Поле — вот оружие леса. И наши доспехи здесь бессильны, единственное, что может защитить нас от Стеблей Мёртвого Поля, — это закрытые глаза. Завяжите глаза повязками, воины Альянса! Пока вы не видите Мёртвое Поле — будете жить, откроете глаза — умрёте. Стебли заметят только тех, кто заметит их. И смерть, к сожалению, наступит не сразу. Сняв повязку, в первую секунду вы почувствуете аромат чудесного нектара, каким никогда в жизни не было и не будет одарено ваше обоняние, во вторую — увидите цветы, нежней и прекрасней каких никогда в жизни не видели, — а в третью секунду из земли выползут Стебли, покрытые пятиметровыми шипами, на которых будут извиваться и стонать ваши соратники, решившие взглянуть на Мёртвое Поле собственными глазами. И вот тогда никакие доспехи и никакие клинки не спасут вас, воины Альянса!
Громкий голос Брета кажется неуместным и неправильным в тихом ночном лесу, но трёх мальчиков здесь уже нет. Они в мире под чёрными повязками, там, где голос Брета звучит на единственно верной ноте. Старший из братьев выкрикивает своей армии:
— Все вы сейчас чувствуете запах гнили и разложения — так пахнет Мёртвое Поле, пока мы его не видим. Когда начнем пересекать Мёртвое Поле, то под руками и ногами ощутим разлагающуюся плоть — таково на ощупь Мёртвое Поле, пока глаза закрыты. Этот смрад и эти прикосновения будут невыносимы, но это лишь уловки древнего леса, то, чего на самом деле не существует. Лес хочет, чтобы страх заставил вас открыть глаза, чтобы вы пали жертвами Стеблей. Но для нас пара секунд удовольствия не стоят жизни! Лес не получит наших глаз! Ни за что не снимем повязок, воины!
— Ни за что!!! — в один голос Пол и Гарольд.
— Во имя Альянса! — выкрикивает Салливан.
— И да пребудет с нами Серебро! — подхватывает Пол.
— За Лордерон! — невпопад орёт Гарольд.
Друзья вплотную подходят к мёртвому оленю.
Путь начинается с крупа животного. Брет упирается ладонью в облезлую шкуру. Трупные газы проникают через нос и растекаются по всему телу жгучим ядом. Здесь, вблизи, олень выглядит намного ужасней и вызывает ещё больше отвращения: тело вздулось, короткая шерсть на ощупь влажная, плоть под руками скользит и мнётся, как плохо надутый матрас. Брет продвигается на четвереньках вперед и тянет за собой друзей. Гарольд ползёт увереннее самого Брета, Пол медленно, но с воинственным выражением на лице. Салливан облегчённо выдыхает — история работает.
Но как только Брет отворачивается от друзей, чтобы продолжить путь, Маринвилл выкрикивает:
— Подо мной земля движется и затягивает! Ко мне тянутся Стебли!
Сначала Салливан подумал, что это всего лишь колыхания вздувшегося живота оленя так напугали Гарольда, но когда увидел, в чём дело, чуть сам не завопил от ужаса. Руки Маринвилла по локти ушли в прорвавшуюся плоть животного, и когда он вытянул их обратно, кисти были перепачканы в густой чёрной жиже. Брет не может связать ни слова; через мгновение он берёт себя в руки:
— Это сырая земля, Гарольд! Стебли ни за что не появятся, если ты не снимешь повязки. Им нужны только твои глаза.
Маринвилл напряжённо, но согласно кивает, ползёт дальше.
Салливан добирается до головы оленя, глаза животного затянуты бельмами, череп оголён, лобная кость сияет в ночи лунным пятном. Подтянувшись за ветвистые рога, Брет спрыгивает на землю и дожидается друзей. Он прищуривается, чтобы видеть лишь силуэты. Его воображение рисует безмятежные картины.
Луга клевера.
Столпы лесного света.
Яблоневые сады Маринвиллов.
Мальчик вздрагивает, только когда слышит мерзкий хлюпающий звук, точь-в-точь как при разрыве плоти оленя руками Гарольда, а затем тихий голос Пола, успокаивающий и повторяющий:
— Всего лишь земля. Сырая земля.
Брет подхватывает Гарольда, затем Пола, так и не дав им коснуться рогов животного. Троица выстраивается в цепочку.
Они идут дальше под спасительную историю Брета:
— Последнее испытание пройдено, Мёртвое Поле позади. Осталось ещё немного.
Тропа расширяется, и идущий впереди Брет видит маленький огонёк. Это «Эпизод войны». Кораблик Гарольда прибился к берегу, но мачта-свечка ещё горит слабым маячком, сообщающим, что путь домой лежит вверх по течению.
Брет вымученно улыбается и говорит:
— Снимайте повязки. Мы в порту.
8
Шоссе I-93N
У «Кафе жены Боба»
— Машина «Тойота Пикник» выехала на встречную полосу и столкнулась с грузовиком «Ман». По словам экспертов, на этом участке идёт подъём дороги с глубокими выбоинами в полотне асфальта, возможно, автомобилист не справился с управлением. В результате столкновения от «Тойоты Пикник» под колёсами грузовика остались лишь обугленные обломки. Водитель «Тойоты» скончался на месте. Уже после инцидента, когда человеческие останки вытащили из тисков искореженного металла…
Опять работает радио, которое на самом деле не радио. Гарольдовский муляж. Плюс к этому несчастью ломит шею, сказывается неправильность поз сна в машине. Не самое доброе утро. Брет закрывает глаза в надежде, открыв их снова, оказаться на поляне у Львиной Струи, среди воспоминаний детства. Не выходит, всё тот же салон «Шевроле» с лёгким запашком пива. Яркое солнце бьёт в глаза сквозь лобовое стекло. Нити сна окончательно рассеиваются.
— С вами была Нора Эмес. Помните, все дорожные происшествия в первую очередь появляются в передаче «Столкновение» на «Авторадио». Следите за дорогой, мы будем следить за последствиями.
Нора Эмес — теперь это как мелом по доске, пенопластом по стеклу, свистком по уху. Кровожадная дамочка преследует уши Брета.
— Сука, — бормочет Брет. — Проклятая ты сука.
— И тебя с добрым утром!
Гарольд.
Он возникает справа, облокачивается на опущенное боковое стекло и широко улыбается. От вчерашней дьявольской ухмылки не осталось и следа. По вискам течёт пот, волосы идеально уложены гелем, отчего каждая капля несёт в себе матовый оттенок. На Гарольде пиджак с V-образными лацканами от Perry Ellis, туго затянутый шёлковый галстук от Savoy и рубашка от Gitman Brothers. Нижнюю часть костюма Брету не видно за дверью, но что-то подсказывает ему — она не менее дизайнерская.
— Добрый тон, — говорит Брет, — доброй Норы Эмес о трупах десятилетней давности автоматом делает любое утро добрым. — Последнее слово растягивается в продолжительном зевке.
— Тогда зачем обзывать эту милую леди?
— Потому что я — лицемер. — Заканчивает зевать.
— Зря ты так, я бы её трахнул.
— Кого бы ты не трахнул?
— Так-так… — Дверь со стороны водителя открывается, и на сидение рядом с Бретом плюхается Пол. В бледно-голубых глазах интрига. — С этого момента подробнее. Я слышал от нашего охотника слово интимного характера — с кем хочет соития Гарольд Длинный Ствол?
— Нора, — говорит Брет.
— Вообще-то я излил тебе душу, парень, — делано обижается Гарольд, — в надежде на приватность.
— Нора? — переспрашивает Пол.
— Она же ведущая «Столкновения» на «Авторадио», — Маринвилл забывает про приватность, — она же «проклятая сука», по словам Брета, она же вишенка на торте моей эротической фантазии.
Из динамиков доносится голос Норы Эмес:
— …части тела уложили в прорезиненный мешок, кровь сбили пожарным брандспойтом…
Гарольд пожимает плечами, мол, разве не прелесть.
— А. — Пол указывает на панель магнитофона: — Эта Нора тебе не даст.
Маринвилл искренне удивлен.
— Почему это?
— Потому что она ведёт не только «Столкновение» — она ещё состоит в WWF и ведёт активную деятельность по защите прав животных в канадской провинции Манитоба, в частности по спасению вапити.
— Вапити? Мне всегда нравился твой глупый латинский акцент.
— Это общее название подвидов благородного оленя, обитающих в Северной Америке.
— Клонишь к сбитому мной оленёнку? — щурится Гарольд. — Хочешь сказать, она, мол, защищает животных, а ты убиваешь?
— Нет.
— Хочешь сказать, — не отступает Гарольд, — «не видать тебе её задницы, стрелок»?
— Хочу сказать, — не отступает Пол, — «она популярная личность. Не видать тебе её задницы, мечтатель».
— Про мечтателя мне больше понравилось, — говорит Брет. — Есть в этом что-то романтичное и утончённое. Ты мне иногда напоминаешь Эмили Бронте, Пол.
Маринвилл смеётся, заканчивает смеяться и говорит:
— Ладно.
Но звучит это «ладно» не как «белый флаг», а скорее как «вызов принят». Кауфман чувствует угрозу и уводит разговор в сторону:
— Теперь о хорошем: «Кафе жены Боба» в порядке.
— Кафе жены Боба? — переспрашивает Брет.
Маринвилл отходит от двери «Шевроле» и указывает на небольшое бревенчатое сооружение с корявыми буквами над крыльцом:
Кафе жены Боба
Маринвилл вновь заполняет телом дверное окно.
— Я сторожил твою машину, твой сон и поджидал Пола с хорошими вестями.
— Я только что оттуда, — говорит Пол, — ходил на разведку. Пахнет вкусно, яичница с беконом и кофе на завтрак нам обеспечены.
— А как жена Боба?
— Да, — вторит Гарольд, — как она? Восстановит разбитое Норой Эмес сердце?
— Увидишь.
***
— Готовы заказать? — спрашивает официантка, она же хозяйка кафе.
Сердце Гарольда на поправку не пошло.
— Ну-ну, — шепчет он, прокашливается и громко спрашивает стоящую перед их столиком женщину: — Вы и есть жена Боба?
По объёму в два раза больше Маринвилла, она даже не меняется в лице. Огромные ручищи сжимают блокнотик и огрызок карандаша. Тёмно-синий форменный фартук с белыми рюшками еле удерживает гигантские груди, жидкие волосы собраны в пучок на затылке. Ей за шестьдесят. Маленькие глаза, точно ягодки, утонувшие в тесте лица, бесцветно смотрят на Маринвилла, она игнорирует его вопрос и басовитым голосом повторяет свой:
— Готовы заказать?
— Я всего лишь хотел спросить: вы ли…
— …жена Боба? — заканчивает она. — А вы, стало быть, жена Боба? Да вы ведь жена Боба? И где же она, жена Боба? — В голос большой женщины закрадывается раздражение, но громкости не прибывает. Наверное, не хочет спугнуть посетителей за соседними столиками.
Она говорит:
— Тут каждый просто спрашивает, мальчик. И каждому приходится просто отвечать. Изо дня в день.
Гарольд растерянно смотрит на властную женщину, которая только что осквернила его галантность «мальчиком», но продолжать спор не намерен. Он тушуется. Возможно, хватило вчерашнего разногласия в «Оленьих рогах», или он боится проиграть в драке со «слабым полом», может, не в настроении. Так или иначе, Маринвилл тактично меняет тон:
— Если вас задели мои слова, мэм, то я приношу извинения… — Он выставляет руки ладонями вперёд, пытаясь урезонить.
Но уже поздно.
Официантка объявляет:
— Я — жена Боба.
Тишина.
— Что ж. Вашему мужу… Э-э-э.
— Повезло? — предполагает она.
Брет и Пол:
— Да.
— Не то слово, мальчики! — Жена Боба утвердительно кивает. — Вы даже не представляете, как ему повезло.
Она окидывает троицу многозначительным взглядом и говорит:
— Этот старый хрен каждый день с утра до вечера просиживает свой зад у телевизора. У него инвалидность какой-то там степени, что мешает ходить на работу — отказали ноги, — но не мешает заливаться пивом — не отказало горло. Лучше б, наоборот. Мужские ноги безопаснее мужских глоток, скажу я вам. Первые хотя бы дно имеют. Но у Боба с глоткой всё в порядке, он пьёт ежедневно. В будние дни — по шесть банок пива. В выходные дни — по двенадцать банок. В праздничные дни — по двадцать четыре банки. А праздники он датирует по-своему, уж поверьте. Хотите пример? Пример был вчера: пришла я с работы, а этот пердун взмахнул в мою сторону двадцать четвёртой и поздравил с Рождеством.
Теперь в голосе официантки не чувствуется раздражения.
Она просто констатирует твёрдым басом:
— Бобу повезло со мной. Пока я прихожу домой, ему есть, кого поздравить и есть, от кого потребовать.
Маринвилл не оставляет попытки:
— Я просто хотел…
— …хотел спросить, почему заведение называется «Кафе жены Боба»? Как тебя зовут?
— Гарольд.
— Ты остроумный мальчик, Гарольд. Живой оригинал. Скажу так: этот вопрос пронумерован как второй у моих любознательных клиентов. Сразу после «Вы и есть жена Боба?».
Большая женщина приступает к ответу на второй, незаданный вопрос:
— Просиживая свой зад у телевизора, Боб просмотрел немало фильмов. Конечно, его любимица — «Санта-Барбара», но кроме телесериалов он смотрит и художественные фильмы. «Почтальон всегда звонит дважды», «Однажды на Диком Западе», «Иисус и его няня». Смотрели?
Брет и Пол:
— Нет.
Гарольд:
— «Иисус и его няня»?
Официантка:
— А Боб смотрел. В каждой из этих картин есть сцены, где киногерои домогаются официанток. Это дало простор буйному воображению моего мужа. Он уже семь лет как ревнует меня к посетителям мужского пола. Представляешь? — Она тычет огрызком карандаша в сторону Гарольда, после — в свою. — Меня-то? — И говорит: — Всё бы ничего, ведь ноги у него отказали ещё десять лет назад, за три года до того, как он посмотрел эти проклятые фильмы, верно? — Жена Боба окидывает вопросительным взглядом троицу, точно они являются закадычными друзьями её мужа — или лечащими врачами её мужа.
Ничего не остаётся — Брет, Пол и Гарольд кивают.
Она тоже — и говорит:
— Каждый день прикатывать на инвалидной коляске ко мне на работу, чтобы следить за посетителями, он не может — путь неблизкий. Так что же придумывает мой муженёк, вооружившись буйным воображением? Семь — я не просто так запомнила эту цифру. Ровно семь лет назад, — говорит официантка, — моё придорожное кафе перестало называться «Кафе Мисти». Мисти — это я. — Она указывает на свой бейджик.
Надпись на бейджике:
Мисти Коннолли
— И стало называться «Кафе жены Боба». Этот пердун сам смастерил вывеску, вешать пришлось мне. И это ещё не все. Раз в месяц мне приходится совершать с Бобом прогулку, если это можно назвать прогулкой. Я толкаю его грёбаную коляску от самого дома до самого кафе, Боб должен удостовериться лично: название кафе — прежнее. «Кафе жены Боба». Только так. «Зато все знают, — говорит он, — прекрасная леди занята». Представляете? Прекрасная леди! — гогочет. — Это про меня-то? Чтоб все эти режиссёры со своими фильмами в гробу перевернулись!
Мисти Коннолли останавливает свой рассказ так же неожиданно, как и начинает, бесцветно смотрит на трёх друзей глазами-ягодками, тяжело дышит. В тишине проходит секунд десять. Дыхание восстанавливается, и белоснежные рюшки форменного фартука перестают вздыматься, жена Боба как ни в чём не бывало, спрашивает:
— Готовы заказать?
Брет тупо смотрит на женщину, находясь в каком-то гипнотическом состоянии, затем выдавливает:
— Кофе, пожалуйста.
— Да, кофе. — Пол добавляет: — Покрепче.
Гарольда хватает на «ага».
— Значит, три чашки. — Мисти Коннолли сосредоточенно выводит огрызком карандаша в блокноте, бормочет себе под нос: — Покрепче. — Затем хмурит брови. — Вы что, сюда попить приехали? Я готовлю лучшую яичницу с беконом на ближайшую сотню километров в одну сторону и в другую. Заказываем?
Троица кивает, и Мисти записывает:
— Яичница с беконом, три порции.
После чего разворачивается и направляется к бревенчатой стойке.
Друзья молча наблюдают за её колышущимися из стороны в сторону слоновьими бедрами. Завтракают тоже молча.
Когда с яичницей покончено, первым говорит Салливан:
— Знаете, она мне чем-то мой джип напомнила. Настоящий «Шевроле Субурбан». Здоровенная, тяжёлая, временем тёртая, но внутри мощь чувствуется, и тарахтит бесперебойно, по-доброму.
Пол кивает.
— Жена у Боба что надо.
— Что надо? — ехидно переспрашивает Гарольд.
— Тебе с Бретом такой не пожелал бы, а вот Бобу — что надо.
— Пиво в доме имеется, — по-своему соглашается Гарольд.
— Ему повезло, — серьёзно говорит Брет. — Мисти Коннолли — хорошая женщина.
— Домашний полноприводный «Шевроле Субурбан», — заключает Гарольд. — Модель «эксклюзив хозяйственный». Срок службы — семьдесят лет. В комплекте — пиво, избыточный вес, немного историй.
Брет не собирается выслушивать колкости в сторону официантки.
— Что с моим бампером, Гарольд? — спрашивает он. — Вчера было темно, сегодня я не смотрел.
Пол чешет подбородок.
— Да, Гарольд? Что с бампером? — В вопросе Пола нет дополнительной нагрузки, но в нём звучит какая-то личная насмешка, одна из тех, что вырабатываются у группы людей со временем. Менталитет компании. И чтобы понять этот менталитет, нужно провести много времени вместе, настолько много, как Пол и Гарольд, но не настолько много, как Брет и Гарольд.
Маринвилл злобно сверкает глазами в сторону Пола, затем поворачивается к Брету.
— Всё отлично, — говорит он. — Несколько царапин и еле заметная вмятина. Как только на горизонте появится автосервис, я подберу тебе достойный бампер на замену.
— Не надо. — Брет качает головой. — Я всё равно планировал менять его, и ты в этом не виноват. Несколько царапин и еле заметная вмятина — это уже было до столкновения с оленем. Займусь ремонтом, когда вернусь домой, сейчас отдыхаем.
— Нет. — Теперь Гарольд качает головой. — Надо. Нас ждёт долгий путь, бампер должен быть крепким. — Его голос обретает металлические нотки. — Положись на меня, я знаю толк в хороших скотоотбойниках. Считай это благодарностью за то, что ты вновь собрал нас вместе.
— Это так трогательно, Гарольд, — встревает Кауфман. — Ты сбил оленёнка вчера, чтобы подарить бампер сегодня. Настоящий друг.
— Когда ты успокоишься, Пол? Этот оленёнок не даёт тебе покоя? Спешу обрадовать: он в раю. Я оказал животному услугу, на том свете проще, чем в лесу, — там нет хищников.
— И Гарольдов на машинах тоже нет.
— Верно, — простодушно соглашается Маринвилл. — Ни тебе хищников, ни тебе Гарольдов, только большие поля да течные оленихи.
— Что ты ещё знаешь о зверином рае?
Возвращается Мисти. Она ставит на стол три большие фарфоровые кружки с горячим, дымящимся напитком. Троица вдыхает густой аромат.
— Идеально, — говорит Пол.
Мисти улыбается, и улыбка на её тестоподобном лице выглядит странно, но приятно.
— С минуты на минуту будет готов пирог с яблоками и корицей. Я сама пеку. Тесто пышное, сладкое. Так что, если желаете…
— Спасибо, но мы уже наелись.
— Говори за себя, Пол, — поправляет Гарольд.
— И за меня, — вставляет Брет.
— За себя, за него, но не за меня, — Гарольд подмигивает официантке.
— Если хотите, — говорит Мисти, — я могу завернуть пирог в дорогу. У меня есть специальный пакет кафе.
— Специальный пакет?
— Мой муженёк. — Женщина указывает на стопку бумажных пакетов, висящих на деревянном колышке под стойкой.
Надпись на пакетах:
Кафе жены Боба. Выпечка прекрасной леди
— Он мастер не только по вывескам. — Официантка закатывает глаза и переходит к обслуживанию соседнего столика.
— Ладно, — соглашается Кауфман, — с собой пирог взять можно, пахнет вкусно. И Мисти мне понравилась. — Заметив, как взгляд Гарольда переплавляется в ехидный, Пол добавляет: — В хорошем смысле слова.
Последнюю фразу Маринвилл пропускает мимо ушей.
— Я даже знаю, какой частью тела тебе понравилась толстуха Мисти. Но, думаю, твоя штучка будет для неё маловата.
— Не перегибай палку, — говорит Брет, — миссис Коннолли набила твой желудок и ничего плохого не пожелала.
— Я просто хотел сказать…
— Все верно, Гарольд, — кивает Пол. — У меня маленький, у неё большая — вряд ли что-то выйдет, а теперь поговорим о чём-нибудь другом: о Миссисипи, о Тони Хоуке, о религии.
— Почему нет? — соглашается Гарольд. — Давай поговорим о насекомых.
— Давай о насекомых, — поддерживает Пол. — Давно, чёрт возьми, не говорили о насекомых.
Маринвилл говорит:
— Самка богомола в два раза больше самца, а после спаривания она его съедает.
Брет качает головой.
— Я в это дерьмо не верю.
— Серьёзно! — возмущается Гарольд.
— Я про религию, — поясняет Брет.
— А я думал, ты про Тони Хоука, — вставляет Пол. — Я тоже первое время в него не верил. Когда я играл в первую часть «Тони Хоук» на приставке, то не знал о существовании настоящего Тони Хоука. Та же история с «Тони Хоук — 2» и «Тони Хоук — 3». Я думал, это вымышленный персонаж. Только когда в свет вышла «Тони Хоук — 4», кто-то рассказал мне, что прототипом для серии стал настоящий скейтбордист.
Все смотрят на Пола. Даже парень из-за соседнего стола оборачивается.
— Он точно существует, — серьёзно говорит Пол.
Все отворачиваются от Пола. И тот парень тоже.
— Чем тебе религия не угодила? — спрашивает Гарольд Брета.
Салливан молча оглядывает помещение. Кафе обставлено дёшево, невпопад: что-то из бесплатного каталога по почте, что-то из дисконт-центра, что-то явно из детства Мисти.
Он смотрит на старые настенные часы с изображением Багза Банни на циферблате.
9:32.
На календарь с изображением Скруджа Макдака.
25.06.2006.
— Ничем, — наконец говорит он. — Просто не верю.
Пол делает глоток кофе и указывает на Брета пальцем.
— Хотелось бы услышать что-то вразумительное. Я четыре года ждал. Расскажи нам историю, Брет.
— Ладно. — Салливан говорит: — Я читал Библию, и проблема Библии заключается в том, что уже с первых страниц начинают возникать вопросы. Там сказано, что Адам и Ева — это единственные люди на Земле, что у них появились дети — Каин и Авель, что Каин убил Авеля, и ему пришлось отправиться в изгнание, где на далёкой земле Нод он нашёл себе жену. Откуда она взялась, если других людей не существовало? — Брет качает головой. — Это чтиво — беллетристика, и если кто-то утверждает, что Библия доказывает существование Бога, то я смело могу утверждать, что комиксы доказывают существование Человека-паука. Вот три главных обета Римско-католической церкви: бедность, послушание и целомудрие. Религия — это рабовладельческая система, где Господь — миф, помогающий управлять толпой, библия — вымысел, помогающий контролировать толпу, церковь — структура, которая злоупотребляет этими фантазиями, чтобы отмывать деньги. Коммерческая организация, фундамент которой построен на лжи и человеческом легкомыслии. Самый гигантский бренд за всю историю человечества.
— Я скучал по таким разговорам, — заявляет Кауфман. — А во что ты веришь? Смерть, а потом бесконечная тьма? Время настоящих историй.
Впервые за всё путешествие Брет чувствует ту атмосферу, ради которой хотел собрать друзей вместе спустя четыре года. Магическая среда, ведшая свое существующая в их детстве — в Угодье Дружбы, в ночном лесу, у Львиной Струи — теперь появляется здесь, медленно заполняет помещение «Кафе жены Боба». «Время настоящих историй». Брет устал от глупых дорожных шуток, бессмысленных фраз, одноразовых слов, здесь и сейчас появляется магия детства, она ещё тусклая и витает где-то по краю, но уже вполне ощутима, её отражение блестит в глазах Кауфмана. У взрослых это принято называть искренним интересом. Раньше Брет ловил его в глазах Пола и Гарольда ежедневно, слова тогда имели вес и способность наполнять головы информацией, а не глупо болтаться в воздухе, тухнуть.
Брет говорит:
— Верю. Только мои верования неоптимистичны. По мне, всё циклично, как круговорот воды в природе; мы тоже в цикле, вернее, наши души.
— Значит, в существование души ты веришь?
— Да. Но не как иезуиты Общества Иисуса. Я считаю, душа — это сгусток энергии и накопитель информации, нечто вроде жёсткого диска.
— Про сгусток энергии я уже где-то слышал, а вот про накопитель информации — зачем нам второй винчестер, если один уже есть? — Кауфман приставляет указательный палец ко лбу.
— Хороший вопрос. — Брет говорит: — В Грейнтс-Хилл у меня есть друг, его зовут Ллойдом. Ллойд — кладезь твёрдой научной фантастики, и у него есть интересный взгляд на этот счёт. Он говорит так: основной жёсткий диск — это наш мозг, но вот душа — это переносной жёсткий диск. Что-то вроде флешки. И нужна она не нам, а тому, что создало людей. Суть мысли Ллойда заключается в том, что жизнь на Земле и сама Земля возникли не по велению Господа, не из-за модели горячей Вселенной, не из-за теории Большого взрыва. Слишком всё сложно, чтобы оказаться случайностью. Ллойд считает, нас и всю планету что-то создало целенаправленно. И это нечто явно не Господь Бог, каким нам представляет его церковь, но и не зелёные человечки с ТВ. Это нечто слишком сложное, чтобы человеческий разум хотя бы на йоту приблизился к представлению о НЁМ. Назовем создателя Ллойда Высшим Разумом. Или просто ВР.
— И для чего «просто ВР» сотворил людей и планету Земля?
— Завод, — говорит Брет. — Вся наша планета — это огромный завод, а люди — шестерёнки, приводящие механизм завода в движение. ВР ждёт от нас какого-то «конечного продукта». Каков «конечный продукт» этого завода размером с планету, известно только Высшему Разуму, но конвейер эволюции движется быстро, за последние сто лет мы изобрели дизельный двигатель, атомную бомбу, сотовую связь, компьютер, космический шаттл, Интернет… И это далеко не конец человеческих возможностей. Всё ускоряется и ведёт к точке консенсуса.
— Но если Высший Разум настолько смышлёный и смог создать завод размером с целую планету, то почему бы тогда ему просто-напросто самому не дойти до «конечного продукта» этого завода?
— Второй хороший вопрос. Об этом я и спросил Ллойда. Возможно, дело в том, что мы слишком быстро развиваемся и в каком-то смысле даже прогрессивнее Высшего Разума по скорости развития. Иными словами, если ВР достиг определённого прогресса за сто лет, то люди достигнут того же прогресса за день. ВР — мастодонт. Слишком медлительный, но его преимущество в том, что он просуществовал уже не одну сотню биллионов лет. Для этого он и создал нас, чтобы мы всё сделали максимально быстро, мы его скоростные рабы. А как только достигнем цели, «конечного продукта», — заберёт его и уничтожит нас, чтобы не обречь себя на конкурентов в будущем.
— Ладно, — говорит Пол, — а что там насчёт души как сгустка энергии и накопителя информации?
— Шестерёнки завода нужно программировать, чтобы они двигались в верном направлении. Иначе говоря, корректировать эволюцию, толкать в нужное русло, чтобы как можно быстрее достичь «конечного продукта». Вот здесь задействована душа и вера Ллойда в неё. Когда шестерёнка (человек) изнашивается (смерть), резервный жёсткий диск (душа) считывает накопленную за жизнь информацию с мозга и покидает тело. Направляется к Высшему Разуму. ВР перерабатывает принесённую информацию, стирает с души и решает, с каким программным обеспечением отправить обратно на Землю в новое тело, чтобы достичь «конечного продукта» как можно быстрее, и, к примеру, отправляет на Землю душу с программным обеспечением инженера, или биолога, или художника.
— То есть то, кем ты должен стать в жизни и к какой профессии тебя будет тянуть, изначально предопределено?
— Зерно заложено в нас ещё до рождения, и его можно назвать «характером». Именно из-за характера мы выбираем ту или иную профессию, формируем свои интересы, окружение, цели. Характер — это то немногое, что даётся нам от ВР (Бога) и что в конечном итоге делает нас индивидуальными, но наша ли это индивидуальность на самом деле или умышленно заложенная?
— А как же Джо Пепси? — спрашивает Пол. — Помнишь серийного убийцу из нашего детства? Зачем Высшему Разуму нужна такая шестерёнка, которая, наоборот, тормозит выпуск «конечного продукта»?
— Завод, размером с планету, не может быть идеальным, в нём есть издержки, как в любом другом производстве, например, флешки (души), которые возвращаются обратно на Землю с битой, испорченной информацией, из-за которых на Земле появляются ненужные личности — террористы, педофилы, психопаты и другие «бракованные» шестерни, затрудняющие и увеличивающие путь к «конечному продукту». Если теория Ллойда верна, то он тоже своеобразный «брак», так как не должен был знать об этом сам и тем более рассказывать мне.
В этот момент голос подаёт Гарольд, про которого и Пол, и Брет уже забыли:
— Брет, не хотел, конечно, тебя перебивать. Но раз речь зашла о Человеке-пауке…
— Не о Человеке-пауке.
— …мне кажется, — не слышит его Гарольд, — он может откувыркать Бэтмена. Или наоборот. Это извечный вопрос: кто из супергеройских сорванцов способен защитить свою девственность, а кто — нет. Брюс Уэйн или Питер Паркер? Кто круче? Но для выяснения этого вопроса мне определённо точно нужно знать, сможет ли Фантомас 1964 года откувыркать Халка, того самого, что появился в майском номере 1962 года. Я полагаю, что дело в истоках, искать проблему нужно в корне. — Лицо Гарольда Маринвилла растягивает ядовитая ухмылка. — Что скажешь, Брет? Фантомас или Халк? И я отвечу тебе: Человек-паук или Бэтмен. Как тебе такая теория? Уж точно лучше всяких ВР.
Виснет пауза.
Долгая и приносящая зуд в том месте человеческого мозга, которое делит сложившиеся ситуации на «сносно» и «неловко». Пол Кауфман останавливается на «сносно». Он улыбается, начинает нервно посмеиваться и под конец гогочет как сумасшедший.
— Значит, Фантомас. — Ухмылка Маринвилла становится шире. — Так я и думал.
Пол всё смеется.
— Заткнись, Пол, — говорит Салливан.
Пол затыкается, и Брет поворачивается к Гарольду.
В Гарольде что-то сгнило, и это что-то нужно ампутировать, считает Брет. Можно ходить вокруг да около гангрены в течение нескольких дней — использовать припарки, антибиотики, массажи. Но Брет предпочитает однозначные инструменты вроде мясницкого топора. Салливан-старший всегда говорил: «Лучше один раз рубануть, чем месяц целиться», Салливан-младший никогда не находил ничего против.
И сейчас не находит.
— Гарольд, — говорит Брет, — помнишь, как трое друзей называли картофельное поле перед домом моего отца?
— Пол, помнишь, — передразнивает Брета Гарольд, — как называли стрекозу из «Алисы в Стране чудес»? Или то был кролик? Или кот? Или…
Брет бьёт Гарольда по щеке ладонью. Не сильно, но достаточно, чтобы лицо Гарольда повернулось от Пола обратно к нему.
Пока Маринвилл переходит от бледного цвета к пунцовому, Салливан говорит:
— Я всего лишь задал вопрос.
— Еще раз дотронешься до меня, фермер, и я вышибу из тебя всё дерьмо! — взвизгивает Гарольд. — Трогать, хлопать и трахать ты будешь своих коров, как у вас это принято.
— У нас?
— Не юли, — сопит Гарольд. — Все фермеры, которых я знал, — скототрахи. Самая скототрахнутая профессия в мире. И ты скототрах.
— Скототрах? — Брет улыбается. — Скототрахнутая профессия? — Он начинает смеяться, хлопает Маринвилла по плечу той самой рукой, которой секунду назад нанёс удар. — Иногда ты умеешь сказать, Гарольд.
Брет смеется настолько громко и заразительно, что вскоре губы Маринвилла дают слабину — он улыбается. Пол тоже. Через секунду хохочут все трое. Самый искренний смех выходит именно тогда, когда смеяться, по сути, не над чем, просто в компании появляется такой заводила, как Брет, и смех становится необходимостью.
Напряжение разом уходит.
И Салливан говорит:
— Заткнись, Пол.
— Что?..
— Я ещё не закончил, — говорит Брет и наотмашь бьёт Гарольда по лицу. Дважды. Широкая ладонь Салливана молниеносно ходит из стороны в сторону, отворачивает и поворачивает Маринвилла.
Брет говорит:
— Кто мой отец?
— Какого... — давится словами Гарольд.
— Кем работает мой отец?
— …чёрта?! — выплёвывает Гарольд.
— Мой отец, — говорит Брет, — фермер.
Жизнь кафе замирает. Мисти больше не печёт пирог, посетители больше не едят — все смотрят на троицу. Как один из её членов избивает другого.
— Если ты не помнишь, — говорит Брет, — как трое друзей называли картофельное поле перед домом моего отца, — ладно. Но не знать, кем работает мой отец, — тут ты меня не проведёшь, Гарольд Маринвилл. Ты точно знаешь, что Салливан-старший был, есть и будет фермером, так уж вышло, ему нравится эта профессия. И если твои шутки ещё раз скользнут рядом с тем, что нравится моему отцу, и темой скотоложества, я вышибу из тебя всё дерьмо.
Маринвилл открывает было рот, но Салливан предупреждает:
— Это не пустое обещание, Гарольд, я не буду сидеть, слушать и ждать, как это делаешь сейчас ты после своего обещания. Я встану, подойду и вышибу.
Виснет ещё одна пауза. На этот раз более продолжительная.
Наконец Маринвилл выдыхает:
— Ладно, извини. — И добавляет: — С фермерами я погорячился.
— Погорячился, — соглашается Брет.
Но сам Брет так не считает. Не стоит избивать своего друга, если тот косвенно задел профессию твоего отца, сам Салливан-старший такого не одобрил бы. Глупость времён рыцарей, которые убивали за оскорбление. Брет не настолько старомоден. Но стоит использовать это как повод, если твой друг в сотый раз переходит черту, чтобы поставить его на место. Такое Салливан-старший одобрил бы. Всё лучше, чем припарки, антибиотики, массажи.
Брет поворачивается к Полу:
— Теперь можешь смеяться.
Кауфман не смеётся.
— Весело ж, — говорит Салливан.
— Иди ты, Брет. И ты, Гарольд. — Кауфман встаёт и, направляясь к выходу, бросает через плечо: — Пара амбициозных идиотов.
Дверь хлопает.
Жизнь кафе продолжает идти своим чередом. Мисти печёт пирог, посетители едят. Никто не смотрит на недавних возмутителей спокойствия.
— Пол всегда был впечатлительным, — говорит Гарольд. Щёки всё ещё красные от пощёчин, но улыбка уже на месте.
— Ты не ответил на мой вопрос, — напоминает Брет.
— На какой?
— Как трое друзей называли картофельное поле перед домом моего отца?
— Господи, ты серьёзно?
Брет угрожающе поднимает ладонь.
— Угодье Дружбы! — выкрикивает Гарольд.
— За кого ты меня принимаешь? — Брет хлопает его по плечу и улыбается. — Не стану я тебя бить из-за всякой херни.
— Придурок.
— Пойду успокою нашего друга.
Брет выходит на улицу.
***
— Пол?
Кауфман стоит у дороги. Спиной к кафе.
— Извини. Я не хотел выставлять тебя идиотом, но ты выставил идиотом меня.
— Мне не нужны твои извинения. — Кауфман оборачивается. — Я не обиделся, просто хотел поговорить с тобой наедине.
Брет впечатлён ходом, но виду не подаёт:
— О чем?
— О Гарольде. Он теперь другой, не как раньше.
— Трудно не заметить. Эти шутки, агрессия, нездоровый интерес к «Столкновению» и мёртвым людям. Раньше он так не скалился.
Пол пропускает перечисления мимо ушей, взгляд у него отстранённый и задумчивый.
— Я хочу предупредить тебя, Брет: будь с ним настороже. Что-то изменилось внутри Гарольда.
— Мы с ним поговорили, поссорились, помирились. Всё нормально.
Пол качает головой:
— Не нормально. Ты совсем не знаешь нового Маринвилла.
— Так расскажи.
— Это непросто. Ты не жил в Большом Городе, не имел лёгких денег, не в обиду, но многого ты не поймёшь из-за этого. Там всё иначе, и не говори мне, что ты слышал о Нью-Йорке. Сводка новостей по радио — это далеко не та атмосфера, что пропитывает жителей, надо долго вариться в этом дерьме, чтобы понять его сущность. В Гарольде уже сидел дьявол, с детства, но город в сочетании с деньгами помог ему выбраться наружу. Если говорить твоими словами, Брет, то Маринвилл — это бракованная шестерёнка завода «Земля».
— О каком браке идёт речь?
— Я не могу тебе сказать. Пока я пытаюсь решить проблему Гарольда в одиночку, так как знаю его лучше тебя. Это факт. Лучше не вмешивайся. — Пол вздыхает: — Смеялся я в кафе не потому, что тебя выставить идиотом хотел, и не для того, чтобы шутку Гарольда поддержать. Выбор есть всегда, но поддерживаю я Гарольда, так как ему сейчас нужна поддержка. Любая поддержка. Считай это частью моего плана.
— Хлипкий план. — Брет демонстративно поднимает ладонь. — Вот хороший план. Получил, позлился, покричал, но главное — результат: Гарольд как новенький.
— Гарольд не как новенький. Гарольд хитёр. Он помнит, каким ты его знал, и умеет притворяться, сейчас ты его только распылил, поэтому я тебя предупреждаю: будь настороже.
Брет кивает:
— Хорошо.
— Когда доберёмся до озера, всё наладится.
Раздаётся клаксон фермерского пикапа. Машина, гружёная тюками сена и птичьим кормом, несётся по шоссе на полном ходу.
— Уйди с дороги, Пол. — Брет протягивает руку. — Кажется, один из наших. Скототрах.
Пол смеётся и протягивает руку в ответ. Но затем взгляд его скользит вниз и резко меняется, лицо перекашивает гримаса ужаса, как будто перед ним не ладонь друга, а клубок змей.
— Что? — Брет удивлённо смотрит на свою кисть.
Кауфман отдёргивает руку, инстинктивно отпрыгивает и оказывается на центре дороги. Визжат тормоза.
Гружёный пикап сносит его тело, как тряпичную куклу.
Пол Кауфман катится по асфальту. На его ступнях нет ботинок.
— Срань господня, — выдыхает Брет.
Из окна пикапа выглядывает испуганный фермер:
— Зови на помощь, парень!
Салливан одним прыжком оказывается у двери кафе. В голове пульсирует одна только мысль: «Ботинки. Где его ботинки?»
Он вбегает в кафе.
Гарольд стоит, облокотившись о барную стойку, разговаривает о чём-то с Мисти.
— Что такое, Брет? Ты какой-то… возбуждённый.
— Быстро на улицу! — кричит Салливан. — Пола сбила машина. Среди посетителей есть врач?! — Переведя дыхание, он добавляет: — С него слетели ботинки.
***
Как-то раз Салливан-старший поделился с сыном мрачным фактом.
Дело было на асфальтированной дороге рядом с закусочной Эла Кигана, что недалеко от Грейнтс-Хилл. Отец и его десятилетний сын ездили в город за строительными материалами для кровли прохудившейся крыши. На обратном пути они подкрепились у Эла вредной мужской едой (бургерами, колой, картошкой фри) и направились домой. Весь день лил дождь. Асфальт был мокрый и скользкий. Неудивительно, что в такую погоду случилось то, что должно было случиться. Генри и его сын стали свидетелями того, как джип «Плимут Трейл Дастер» 1979 года выпуска, ехавший перед ними со скоростью девяносто километров в час, сбил человека. Лесоруб перебегал дорогу в неположенном месте, он направлялся к валке леса и решил срезать. Водителя в такую погоду обвинить трудно — дождь лил стеной, — а лесорубов в тех краях редко кто видел трезвыми. Не будь того «Плимута», мужчину сбил бы «Шевроле Субурбан» Генри. Не будь «Шевроле Субурбан» — любая из трёх машин, идущих колонной за Генри. Так уж вышло, что Господь в тот день был милостив и выстроил целую очередь палачей для одного бедолаги. Но удар принял на себя «Плимут».
Колонна остановилась. Водители вышли из машин, но к телу лесоруба никто не приблизился. В основном это были такие же фермеры, как и отец Брета, некоторые из них ехали со своими жёнами и детьми, те оставались в машинах. Мужчины бросали короткие молчаливые взгляды на тело и отходили в сторону. Дождь омывал бледное лицо и ступни лежащего на асфальте, крови не было. Один из водителей накрыл тело клетчатым пледом, который достал из багажника.
Маленький Брет задал тогда два вопроса. Почему никто не попытался прощупать у сбитого дяденьки пульс, и почему дяденька был босиком. Салливан-старший ответил на оба: «Когда человека сбивает машина, есть вещи покрасноречивее пульса. Например, ботинки». Он рассказал, что состояние жертвы дорожно-транспортного происшествия можно определить по обуви. Если с человека слетают крепко зашнурованные ботинки, значит, тот труп. Слетевшая обувь — это показатель силы удара при столкновении. Генри Салливан объяснил Брету на пальцах: «Нет ботинок — нет шансов. Есть ботинки — есть шансы».
***
Когда Брет подбегает к неподвижно лежащему на асфальте Полу, в голове продолжает пульсировать одна-единственная мысль.
«Ботинки. Где его ботинки?»
— Психопат! — Вылезший из машины фермер разводит руки в стороны. — Он сам прыгнул на дорогу. Я сигналил, а он прыгнул.
— Лучше не оправдывайся, мужик. — Брет указывает на фермера пальцем: — Ты гнал как псих, а у пешехода больше прав быть психом, чем у водителя.
— Я…
— Заткнись. — Брет переводит взгляд на Пола: — Где твои чёртовы ботинки, Пол?
Фермер, перекрестившись, затыкается.
Салливан осматривает тело друга: царапины, ушибы, синяки, открытых переломов нет. Он пытается прощупать пульс на шее, и тут Пол садится, как ни в чём не бывало и спрашивает:
— Что?
— Сукин сын! — испуганно вскрикивает Брет.
— Живой! — выдыхает фермер.
— Что случилось? — спрашивает Кауфман. — И где мои сандалии?
«Сандалии. Не ботинки. Чёртовы сандалии».
— Это лучше ты объясни, — говорит Брет, — зачем нужно было бросаться под колеса.
— Ты напугал нас, приятель, — кивает фермер. — Особенно твой друг-сапожник раззадорился.
— Я… — Глаза у Пола мутные, зрачки расширенные. Его мозг всё ещё пребывает в состоянии шока. Он медленно говорит: — Твоя рука… была в крови… как у Гарольда в тот день. Мне показалось.
Салливан кладёт руку на плечо друга:
— В какой день, Пол?
Сзади раздаётся голос:
— Всё в порядке?
Брет оглядывается.
Около входа в кафе собрались обеспокоенные люди, спрашивал один из них. Гарольда среди собравшихся не было.
— Всё в порядке, — говорит Брет. — Только ушибы.
Люди начинают расходиться.
Салливан и фермер помогают Полу подняться. Тот морщится от боли, но, сделав пару шагов, отказывается от помощи. Идёт сам.
— Парень святой, — говорит фермер. И торопливо добавляет: — Ну… Я поехал?
***
Прошло три часа, как они отъехали от «Кафе жены Боба». За рулём молча сидит Гарольд. Он сосредоточенно изучает полотно асфальта. Лучи солнца скользят по лобовому стеклу и светят ему в глаза.
Никто из трёх друзей за это время не сказал ни слова.
Пол на переднем сиденье смотрит в окно. Брет на заднем сиденье читает «Заводной апельсин» Энтони Бёрджесса, но текст идёт мимо, в голове множество мыслей.
Он даже не вышел из грёбаного кафе.
Вышли все, кроме Гарольда.
У лучшего друга были дела поважнее.
Какие дела? Поесть?
Не умолкает только Нора Эмес — надрывается три часа подряд. Она уже успела сообщить о смертях на дорогах за 94-й и 95-й. Самым запоминающимся оказался школьный автобус. Водитель хотел порадовать детей и организовал самовольную экскурсию по пути в школу, договорился с приятелем, работающим на стройке кондоминиума, и тот в условленное время открыл ворота. Школьный автобус, набитый детьми, поехал по строительной площадке. Трос крана не выдержал пятитонной нагрузки, и шлакоблоки завершили экскурсию, отправив двадцать пять детей и водителя-добродетеля на тот свет алым всплеском.
Когда Нора Эмес бесстрастным тоном сообщает о «пикантных подробностях», Пол видит краем глаза, как Брет наклоняется к книге, сосредоточенно вчитываясь в каждое слово. Пол прислоняется виском к боковому стеклу и думает о разговоре с Бретом.
Хлипкий план.
И, как бы Пол этого ни отрицал, в глубине души он знает: Брет прав. Хлипкий. Кауфман сам не до конца осознаёт опасность ситуации, боится осознавать.
Пейзаж за окном превращается в размазню оттенков зелёного и жёлтого. Тело Пола расслабляется и переходит в первую фазу сна, мозг пытается справиться с пережитым шоком и набраться сил. Но прежде чем Кауфман засыпает, перед его затуманенным взором появляется чёткая картинка. Протянутая окровавленная рука Гарольда. В четырнадцать лет. И в семнадцать лет. Он дважды видел руку Гарольда в крови, и оба раза — в человеческой. Именно из-за этого образа ассоциативной памяти, промелькнувшего в его сознании, он отпрыгнул от протянутой руки Брета прямо под машину. Страх из детства преследует его.
9
Окрестности Грейнтс-Хилл
За пять лет до событий на шоссе I-93N
— А это что такое? — Четырнадцатилетний Пол указывает на заплечную сумку Гарольда.
Гарольд снимает сумку, расстёгивает молнию и выкладывает содержимое:
— Пневматическая винтовка с оптическим прицелом, восемь сменных магазинов, шомпол, подствольный мешок с песком, четыре баллона CO2, — говорит он. — Должно хватить на двести сорок выстрелов.
— Двести сорок! Круто.
— А у тебя?
У Пола бумажный пакет.
— Килограмм бургеров. Мясо, булки, сыр… не знаю, что ещё сказать. Колу не брал.
— Кола для детей. — Гарольд достаёт последнее, что осталось в заплечной сумке, — две стеклянные литровые бутылки яблочного сидра. Одну протягивает Полу, вторую открывает сам.
— А твой дедушка не заметит пропажи?
— Мой дедушка сам положил их в сумку, он считает, сидр полезен для детей, типа витамин C. Я не спорю.
Пол смеётся:
— За дедушку и витамин C.
Друзья чокаются.
Они стоят над обрывом на краю леса, раньше здесь был карьер, теперь сюда сваливают металлолом со всего Грейнтс-Хилла. Обзор потрясающий, но вид на свалку всё портит.
Смотря кому, конечно.
Для Гарольда Маринвилла это целый постапокалиптический мир: ржавые автомобили времён «Безумного Макса», опасные зоны с битыми ртутными градусниками, механические детали, которые Гарольд использует для вооружения (арбалет и пневматическая винтовка как минимум наполовину собраны из этой кучи металлолома), бензиновые канистры, аккумуляторы, свечи зажигания и другие «артефакты погибшей цивилизации», как-то он нашёл здесь человеческий череп. Дистопия, прах, коррозия — на свалке он ощущает себя героем научно-фантастического романа.
Противников, достойных героя, здесь тоже хватает. Пищевые отходы привлекают грызунов, и растут они как на дрожжах, крысы превращаются в настоящих радиоактивных монстров до полуметра в длину, что только добавляет красок местному постапокалиптическому колориту. За ними Гарольд сегодня и пришёл.
Сидр, бургеры, пневматическая винтовка и крысы — что может быть лучше в четырнадцать лет?
Друзья засели в выгодной позиции, за валуном на краю обрыва, вся свалка как на ладони. Гарольд вставляет магазин, передёргивает затвор, вкручивает баллон CO2.
— Это сжатый воздух?
— Это бесцветный газ, не имеющий запаха, тяжелее воздуха примерно в полтора раза. — Маринвилл кладет ствол на мешочек с песком, щурится в оптический прицел и говорит: — Синий «Плимут Фурия» 1963 года выпуска.
Толстая крыса сидит на бампере ржавой машины.
— Вижу цель, — кивает Пол.
Раздаётся щелчок, и морда грызуна отлетает в сторону. Обезглавленная тушка скатывается наземь.
— Иисусий ангел!— выкрикивает Кауфман. — Это ж метров на пятьдесят отсюда! И такую пушку продают без лицензии?!
— Это уже далеко не та пушка, которую я купил без лицензии. Мой дедушка сделал её комбинированной, она стреляет как от CO2 в автоматическом ближнем бою, так и от ручной, мощной зарядки в дальнем бою. Сейчас мы работаем в дальнобойном режиме. Дедушка улучшил герметизацию досылателя, заменил пружину на более мощную и отлил стальные шарики с максимально возможным диаметром.
Пол поднимает бутылку:
— За дедушку и максимально возможный диаметр.
— Звучит бодро. Будто мой дед — жиголо.
Друзья чокаются.
Второй выстрел Гарольда приходится в туловище бегущей полукилограммовой крысе, которая бежит к спасительной фаянсовой раковине. Останавливает её.
— Три цели на коробках из-под «Кэмпбеллс».
— Вижу, — подтверждает Пол.
Третий выстрел, Гарольд перезаряжает. Две оставшиеся в живых крысы рванули в разные стороны. Время тянется. Четвёртый выстрел, щелчок затвора. Проходит ещё больше времени. Пятый выстрел. Троица ничком лежит по разным концам свалки.
Пол переводит взгляд от трупа к трупу, прикидывая, на каком расстоянии они друг от друга застыли, и говорит:
— Перезаряжаешь ты быстро, но целишься медленно.
— Я не скорострел, — соглашается Гарольд. — Не жму на спуск, пока не буду уверен в результате, но если на меня побежит слон, то смогу разрядить магазин за пять секунд.
— Дай-ка сюда. — Пол протягивает руку. — Отец Пневматики покажет, как надо.
Маринвилл передаёт винтовку.
— Главная хитрость в том, — говорит Кауфман, — что нельзя убирать руку с затвора — нужно быть всегда в движении. — Он смотрит в оптический прицел и говорит: — В тридцати метрах от нас, ест кукурузный початок.
— Вижу цель, — кивает Гарольд.
Но Пол не стреляет, ищет прицелом следующую.
— В разбитом аквариуме в пятидесяти метрах от нас.
Крыса обустраивает гнездо на битом стекле.
— Вижу.
Ствол идёт в сторону.
— На поваленном дереве, восток свалки.
Крыса царапает лапками древесную кору.
— И?
— Сейчас увидишь, — говорит Пол. — Отцу Пневматики понадобится ровно три секунды. Засекай.
Первый выстрел поднял столбик пыли с земли, второй сбил консервную банку, третий продырявил лист на дереве — не на востоке, на западе. Прошло ровно три секунды, и всё это время Пол Кауфман не убирал руку с затвора — он был «всегда в движении». Первая крыса продолжает есть кукурузный початок, вторая обустраивает гнездо на битом стекле, третья царапает лапками древесную кору.
Пол говорит:
— Юркие, твари.
***
— Если б ты работал киллером, то кого завалил бы в первую очередь? — спрашивает Пол.
— Киллеры не выбирают, им дают определённую цель, они ликвидируют.
Пол закатывает глаза:
— Какой же ты скучный, Гарольд Маринвилл. Теоретически.
Друзья, привалившись спинами к валуну и обратив затылки к свалке, едят бургеры и запивают их сидром. В воздухе стоит приятный аромат сахарных яблок и жареного мяса.
— Да много кого, — отвечает Гарольд и откусывает большой кусок сочной говяжьей котлеты. Его пальцы утопают в мякоти булки, губы скользят от жира. Маринвилл всегда любил хорошо поесть после охоты, он называл это «погладить себя». Обычно Гарольд «гладил себя» мясом. Его дедушка говорит так: «Награда всегда должна быть прямо пропорциональна проделанной работе, как в древние времена: много убил — много съел».
Чтобы раскачать друга, Пол сознаётся в своих желаниях первым:
— Я бы завалил мистера Мэксона.
— Нашего препода по истории?
— Ну да, и его жену. Та ещё стерва.
— Нормальный мужик вроде. — Гарольд пожимает плечами. — Интересные вещи рассказывает. Холокост. Восстание тайпинов. Отряд 731.
— Он мне «неуд» за контрольную поставил.
— Я предпочитаю более серьёзных противников, — не соглашается Гарольд.
— Таких, как Наполеон Бонапарт?
— Его до меня убили.
Пол пожимает плечами:
— Это ж фантазия. Мёртвых можно убить ещё раз.
— Этого мертвеца я бы не убивал.
— А Джо Пепси?
Гарольд молчит.
— Серийный убийца, орудовавший в Большом Городе. Он потрошил своих жертв — девушек-студенток — столярным ножом.
— Я помню, кто такой Джо Пепси. Нет, я не убивал бы его.
— Почему?
— Он не такой, как мы, но он в этом не виноват.
— Шесть лет назад ты говорил иначе. «Если я стану таким, как Джо Пепси, пообещайте убить меня» — вот что ты сказал тогда Брету. Помнишь? А теперь защищаешь ублюдка?
— Шесть лет назад Брет сам сказал: «Никто не виноват в том, каким его сделала природа. Сегодня ты один, а завтра другой, человек меняется». Шесть лет назад Брет был мудрее нас, теперь и мы должны стать мудрее.
— Что за бред?! — Пол вскочил от возмущения на ноги. — Может, ты и сам начнёшь невинных людей убивать?
Гарольд молча доедает бургер, запивает сидром, достаёт из бумажного пакета следующий, откусывает и говорит:
— Ага. Мистера Мэксона, например.
— Это фантазия!
— Твоя фантазия.
— Да пошёл ты, Гарольд. — Пол замахивается пустой бутылкой из-под сидра и швыряет её на свалку. — Маньячина, поддерживающий других маньячин.
Раздаётся звон битого стекла.
— Я никого не поддерживал.
— Как же. — Пола уже не остановить: — С тобой интересно ровно до тех пор, пока ты не превращаешься в рациональную машину для убийств без капли морали. Не то, что Брет — в нём хотя бы здравый смысл присутствует.
— Поэтому я его и цитирую, — говорит Гарольд.
Аргументы у Пола закончились.
— Придурок. — Он разворачивается и уходит прочь.
Гарольд доедает последний бургер. Он мог бы догнать Пола, остановить его, переубедить… Но что касается еды — Гарольд никогда не любил отвлекаться.
***
— Придурок, — повторяет Пол, когда отходит на приличное расстояние от свалки.
Пол сам уже не знает, к кому больше относится это слово — к Гарольду или к нему самому. Да, он погорячился, сам начал этот разговор про убийства, сам сказал: «Это всего лишь фантазия и можно убивать кого угодно», — сам попался на мистере Мэксоне и сам же психанул…
«Но поддерживать Джо Пепси? Какого чёрта?! Такое даже в фантазиях запрещено! Я имел право сказать то, что сказал», — думает про себя Пол. «И убежать, как девка, тоже имел право?» — задаёт он себе вопрос.
— Придурок, — повторяет Пол. На этот раз про себя.
Кауфман идет по лесной тропе, не выбирая направления, сейчас ему просто нужно побыть одному, подумать над ситуацией, попытаться принять точку зрения Гарольда, если её вообще возможно принять. Ноги действуют отдельно от головы, они провели Пола сквозь свалку, вывели на лесную тропу, переправили через мелкий ручей, доставили на двадцатиметровый навесной мост, перекинутый через овраг, и только в конце этого моста ноги остановились, потому что уперлись в препятствие. Пол врезался в гору.
— Ты слепой, парень?
Мозги переключаются на реальность.
Гора развернулась и оказалась Броком Дефо. За горой стоит вторая гора — Уилл Харрис.
Брок и Уилл, наверное, самые огромные подростки во всем Грейнтс-Хилле. В свои семнадцать лет они выглядят на тридцать с небольшим. Мускулатура и жир — неотъемлемая часть их юных организмов. Эти здоровяки всегда вместе: в торговом центре, за партой в школе, на рыбалке, в общественном туалете, в кинотеатре, в столовой, в тренажёрном зале, на озере, в супермаркете, в боулинг-клубе, в лесу…
«В лесу-то они чего забыли?» — думает Пол.
В школе Брока и Уилла зовут Парочкой Педиков. В лицо им никто не решается это сказать, а вот за спиной иначе не называют. В итоге получается так: прозвище знает весь Грейнтс-Хилл, кроме них самих. Слухов ходит много, но по факту,никто, ни разу не застукал их за этим делом. Это как лох-несское чудовище: никто не видел, но все хотят увидеть. Половой акт двух титанов — самая обсуждаемая тема в школе.
«Это, наверное, и забыли», — думает Пол.
На самом деле Кауфман не верит в их нетрадиционную связь. Если б один из этих парней был здоровяком, а другой помельче и более женственного вида, то Пол ещё как-то мог принять эти слухи, но когда видишь двух Годзилл сурового вида… Бред. Такое возможно только в фантастических романах для взрослых.
Так или иначе, Пол оказался с ними в лесу, и они явно недовольны присутствием третьего.
— Как насчёт извиниться? — спрашивает Брок Дефо.
— Или отсосать и извиниться, — Уилл Харрис ржёт.
Пол даже не дрогнул.
«Вот откуда ноги растут, — осознаёт он. — Шутки ниже пояса — это максимум, на который способны их куриные мозги, а когда ты на каждом углу шутишь про “это” со своим единственным дружком, общественное мнение складывается очевидное. Слов много, правды мало».
Кауфман уверен на сто процентов: Брок и Уилл традиционной ориентации, — но менее опасными их это не делает, изнасиловать они его не изнасилуют, а вот избить точно изобьют. Эти парни ежедневно кого-нибудь бьют, просто потому что могут. Убежать? Пол их не обгонит. Драться бесполезно. Остается только победить их куриные мозги. И у Кауфмана есть план.
— Хочешь, чтобы я тебе отсосал? — говорит он Броку. — А давай.
Лучшая атака — это нападение.
— Доставай, — говорит Пол.
Он прочитал далеко не одну книгу по риторике, психологии, самоанализу и знает, как можно поставить противника его же оружием на место, обратить уверенность в комплекс, а там уже растоптать на подсознательном уровне. «Эти имбецилы ещё не знают, с кем связались», — ухмыляется про себя Пол. Его звёздный час настал.
Брок Дефо расстёгивает ремень.
Что-то пошло не так. Грейнтс-Хилл оказался прав.
— Эй, парни… — жалобно бормочет Пол. Другого плана у него не было. — Вы что, серьёзно педики?
Вместо ответа Уилл Харрис хватает Пола за шиворот и одним рывком мускулистой руки ставит на колени. Лицо Кауфмана оказывается в десяти сантиметрах от причинного места Дефо.
Пол зажат этими кучами мяса спереди и сзади, слева от него лес, справа — навесной мост. Если он и вырвется, то убежать не удастся, но думать об этом бессмысленно, потому что вырваться ему тоже не удастся. Уилл Харрис заламывает Полу руки, упирается коленом в затылок и сокращает расстояние до Брока.
Пять сантиметров.
Два сантиметра.
Полсантиметра.
Карминовый всплеск, окрашивает лицо Пола кровью.
— Ох! — Брок сгибается пополам от боли. — Тварь!
— Он укусил тебя! — в ужасе кричит Харрис.
Но Пол не кусал, и Брок знает, что Пол не кусал. Второй выстрел приходится Уиллу в ребра. Уилл теперь тоже знает.
— Тварь! — повторяет он вопль друга.
Огонь ведётся с противоположной стороны моста. Брок понимает это первым, хватает Пола за волосы, ставит как щит перед собой, толкает Уилла себе за спину и в секунду создаёт импровизацию римской «черепахи». Всё бы ничего, но голова у этой конструкции слишком маленькая: за щуплым телом Кауфмана то тут, то там вылезают груды мышц. Перекачанный бицепс, выпуклый трицепс, плечевая дельта, вздутая трапеция — всё это отображается в перекрестье оптического прицела.
Стрелка не видно, в конце моста густые заросли папоротника, Пол вглядывается в эту зелень, пытается разглядеть хоть что-то: дуло ствола, проблеск линзы, белизну рук — ничего. И Пол говорит этой пустоте одними губами:
«Мочи их, Гарольд».
Гарольд умеет читать по губам. Пневматическая винтовка в его руках превращается в долото и молоток скульптора, он приступает к срезке «лишнего для искусства материала»: с интервалом в три секунды от Брока отлетает кубический сантиметр плоти. Под аккомпанемент его криков, всплески его крови, шуршание рвущейся кожи Гарольд ваяет то, что у него получается лучше всего, — боль. Кауфман застыл трафаретом, ждёт. Это всё равно, что лежать между рельсами под мчащимся поездом: страшно, неприятно, но безопасно.
Восемнадцать секунд — шесть ран на плечах, бицепсах и предплечьях Брока Дефо. Надо отдать ему должное: Пола он не отпускает, более того, достаёт из кармана выкидной охотничий нож, приставляет лезвие к горлу заложника и кричит что есть мочи:
— Ещё один выстрел, и я отрежу его чёртову голову!
Огонь прекращается.
— Выходи с поднятыми руками!
Папоротник молчит.
— Считаю до трёх!
Гарольд не ждет. Следующая пуля приходится Кауфману в горло, точнее в то место, где горло закрывает здоровенная ладонь Брока; стальной шар пропахивает фалангу пальца, упирается в кость и выбивает нож. Пол делает мощный рывок вслед за ножом, хватает его на лету и приземляется у ног противника. Ему нужно только выбрать цель: дальняя ступня на земле перед мостом, ближняя на дощатом покрытии моста. Клинок пробивает ту, что ближе, и уходит глубоко в дерево, пришпиливая Брока к мосту.
Брок кричит как сумасшедший. Пол тоже. То ли от ужаса, то ли от ярости.
Остаётся преодолеть двадцать метров до спасительного папоротника, Кауфман срывается с низкого старта, но, пробежав несколько метров, слышит позади себя грохот и подлетает в воздух. Свежие силы противника. Всё время битвы Уилл Харрис просидел за крепкой спиной Брока, получил лишь одно ранение в ребро и сейчас феерично выходит на поле боя — перемахнув через своего скрюченного от боли товарища одним прыжком, он приземляется всем своим немалым весом на мост. Навесная конструкция идёт волной и подбрасывает Пола в воздух. Кауфман падает, встаёт, продолжает движение к папоротнику. Но скорость уже не та, Уилл ежесекундно сокращает расстояние, Пол ему не соперник. До конца моста остаётся шесть метров, и Кауфман осознаёт, что к финишу они с Харрисом придут одновременно, у Гарольда не останется манёвра для стрельбы, и здоровяк забьёт их обоих до смерти. Стрелять Маринвилл тоже не может, Пол закрывает обзор. Выход только один…
«Я не скорострел, — проносятся у Пола в голове слова Гарольда. — Не жму на спуск, пока не буду уверен в результате, но если на меня побежит слон, то смогу разрядить магазин за пять секунд».
«Если я остановлюсь, — думает Пол, — то через пять секунд Уилл настигнет меня. Но если я правильно остановлюсь, то ровно на эти пять секунд Уилл превратится в слона».
Кауфман падает ничком на мост.
Маринвилл ждал этого. Он уже не целится через оптический прицел, он переводит винтовку в режим CO2, и его руки превращаются в молниеносно скользящие поршни, перезаряжающие и стреляющие. За пять секунд пневматика выплёвывает в гигантоподобное тело Уилла Харриса двенадцать стальных шариков. Его живот, грудь, лицо, руки буквально на глазах превращаются в отбивную. Эта исполинская масса останавливается, всхлипывает, разворачивается, бежит прочь, спотыкается о прибитого к мосту товарища, падает, встаёт, вновь бежит, скрывается в зарослях.
Гарольд выходит из укрытия. Он направляется к Полу, на ходу отщёлкивает отработанный баллон CO2, с шипением вкручивает новый, вставляет магазин, передёргивает затвор.
— Спасибо, — кивает ему Пол. Он сидит на мосту, но вставать не торопится. Ноги у него дрожат.
— Мы пока не закончили, — Гарольд указывает на прибитого к мосту Брока Дефо. — Нужно освободить его.
У Пола глаза на лоб лезут:
— Зачем?!
— Как говорит мой дедушка, «капканы в охоте — грязное дело. Охота должна происходить исключительно в реальном времени». Попавшее в капкан животное может умереть в мучениях от голода. Если он умрёт от голода, то отвечать за него будем мы — единственный свидетель убежал.
— Да чтоб тебя! И что нам теперь делать?! — Тон Пола смягчается: — Может, он сам как-нибудь? Как вообще в природе животные освобождаются?
— Обычно отгрызают себе лапу.
— На это ему мозгов не хватит.
— Остается единственный вариант. — Гарольд протягивает Полу винтовку. — Сиди здесь. Целься ему в голову, всё остальное я сделаю сам.
— Ты же знаешь, как я стреляю.
— Знаю, — Гарольд улыбается. — Поэтому не стреляй, даже если он на меня нападёт. Просто целься.
Кауфман послушно прижимает приклад к плечу и смотрит через прицел на Брока. Маринвилл под вымышленным прикрытием направляется к пленнику. Преодолев мост, он садится на корточки у пробитой ступни.
— Чего тебе надо? — скалится Брок.
— Я пришел освободить тебя.
— Я сам освобожу себя.
— Попробуй.
Брок тянет за рукоятку ножа, взвизгивает и отдёргивает руку.
— Все дело в твоём низком болевом пороге, — поясняет Гарольд. — У некоторых людей инстинкт самосохранения сильнее рационального мышления. Ты скорее умрёшь здесь от голода и обезвоживания, чем причинишь себе боль. Это психофизика.
— Ладно, умник, — сопит Брок. — Освобождай. А потом я убью тебя.
— Не очень разумно с твоей стороны говорить такое до освобождения. Мог бы подыграть, а уже потом убить.
Брок смотрит на Гарольда своими кристально-голубыми тупыми глазками.
Гарольд пробует зайти с другой стороны:
— Ты видел, как я стреляю?
— Хорошо стреляешь, — признаёт Дефо.
— Но не превосходно. Превосходно стреляет только мой друг. — Маринвилл указывает себе за спину. — И я велел ему, если ты дёрнешься, прострелить оба твоих глаза. Ему потребуется на это меньше секунды. Потому что мой друг никогда не убирает руку с затвора, он называет этот нехитрый приём «всегда в движении».
— «Всегда в движении», — тупо повторяет Брок.
— Что ж. — Гарольд хватается за рукоятку ножа. — Раз мы все всё поняли, тогда перейдём к делу.
Он со всей силы начинает раскачивать клинок из стороны в сторону.
— Ох! — Брок вцепился в поручни моста.
— Кричи. Будет легче.
— Что б тебя!!!
— Не смотри вниз.
Клинок уже свободно ходит в ботинке, но Гарольд продолжает раскачивать лезвие. Пот и слёзы градом стекают по лицу Брока. Он бьётся в судорогах, мычит, кусает губы, бросает взгляд на свою ступню:
— Какого чёрта ты делаешь?!
— Забираю то, что мне полагается. — Гарольд вытирает лезвие о штанину пленника, указывает на Брока большим пальцем его же ноги и говорит: — Трофей.
— Сукин ты сын! — Дефо весь ходуном идёт от боли и ярости.
Гарольд кладёт отрезанный палец в нагрудный карман.
— Мой друг следит за тобой, — напоминает он.
Брок шипит:
— Кто ты такой, маленький ублюдок?!
— Гарольд Маринвилл.
— Вечно прятаться за прицелом ты не сможешь, Гарольд Маринвилл, — Брок тяжело дышит через свой бычий нос. — Ты заплатишь за то, что сделал! Я найду тебя!
— Это будет несложно. Мой дом стоит рядом с лесом, в трёх километрах от Грейнтс-Хилла, у местных фермеров спросишь яблоневый сад Маринвиллов, тебе покажут направление.
— Я убью тебя, придурок!
— А это вряд ли, — спокойно говорит Гарольд. — Ты и твой друг — дикие ребята. Вы можете бить людей, калечить, насиловать, вы думаете, что способны даже на убийство. Но избить и убить — это разные вещи. У меня внутри есть тепло, оно помогает мне разделять людей на таких, как я, и на других; вы с Уиллом — другие. Вы никогда не убивали и не сможете убить, у вас нет потенциала. Пройдёт месяц, ты оклемаешься, найдёшь меня, покалечишь, изнасилуешь, изуродуешь, но убить не убьёшь. В этом и будет твоя ошибка, потому что после этого пройдет ещё один месяц, я окрепну, встану на ноги и выйду на охоту. Просто потому, что мне необходимо убивать. А убивать тех, кто это заслужил, всегда приятнее. — Гарольд хлопает рукой по нагрудному карману, по тому месту, где скрывается отрезанный палец Брока и его собственное сердце, и говорит: — Потому что этого требует тепло.
Брок Дефо ничего не говорит. Потупившись, он молча смотрит на растекающуюся под ступнёй лужу, в глазах его стыд. Будто это и не кровь вовсе, а моча.
Гарольд встаёт, разворачивается, направляется к Полу.
Подойдя, он говорит:
— Вот теперь закончили. — И протягивает ему руку. — Идти сможешь?
Пол хватается за руку, но соскальзывает, ладонь Гарольда вся в крови. Маринвилл подхватывает друга под локоть и ставит на ноги.
Через лес мальчики идут молча. На свалке Пол заговаривает первым:
— Ты вовремя подоспел, ещё чуть-чуть, и я стал бы «одним из них».
— Я следил за тобой через оптику с самого начала. Доел бургеры, дал фору и решил отработать навыки следопыта. Это было несложно, ты шёл как глупый олень.
— Тогда зачем ты ждал до последнего?!
— Я должен был дать тебе шанс справиться самому, — пожимает плечами Гарольд. — В критические моменты вырабатывается адреналин, рождается сила. Когда всё взаправду, гнев тоже настоящий. Без этого гнева ты не смог бы пробить ступню клинком, в нужный момент не сообразил бы, что нужно лечь, а не бежать до конца моста. Я всего лишь дал твоему гневу накалиться, чтобы ты действовал так, как в итоге действовал. Один я бы оттуда тебя не вытащил. Мне нужна была твоя помощь.
— Рациональная машина для убийств, — констатирует Пол.
— Все люди разные.
— Мне показалось, что ты вытаскивал нож дольше необходимого времени. Я видел в оптический прицел, как ты раскачивал его из стороны в сторону, а потом дёргал вверх-вниз, как будто резал…
— Лезвие застряло в кости, пришлось попотеть.
— Ладно, — морщится Пол, — не будем об этом.
— Ты мой друг, — серьёзно говорит Гарольд. — Я бы никогда тебя не бросил. Иногда я мыслю как машина, но я не вижу в этом ничего плохого, это не мешает конечной цели, а ускоряет её достижение. Если белоснежное полотенце упадёт на пыльный пол, девяносто девять процентов людей сломя голову побегут его поднимать. Я подойду с обычной скоростью. Грязнее оно от этого не станет — пыль не впитывается, — а на бегу можно поскользнуться, сломать себе ногу.
— Ты сумасшедший.
— Мне больше нравится «иной». Ты тоже «иной», Пол. Я видел, с каким азартом ты пробивал ступню Брока, у тебя есть потенциал, можешь не отнекиваться, у меня чутьё на такие вещи. Как говорит мой дедушка…
— Твой дедушка — псих! Который сделал своему внуку смертоносный арбалет, винтовку и напоил сидром!
— Просто у него золотые руки.
10
Шоссе I-93N
Пол смотрит на ладонь Гарольда, которая сжимает рычаг переключения скоростей «Шевроле Субурбан». Эта ладонь сжимала нож Брока Дефо пять лет назад. Она же сжимала нож Брайана Холлиса два года назад. Самые кровожадные воспоминания Пола связаны с этой рукой. И если в первом случае лилась кровь плохого человека, то во втором всё было намного хуже и страшнее. Пол не хочет об этом думать, но когда он прислоняется лицом к боковому стеклу и погружается в дрёму, он не может об этом не думать.
Окровавленная рука Гарольда тянется к нему во второй раз.
11
Нью-Йорк
За два года до событий на шоссе I-93N
— Сегодня играют Generation black в Plan X, ты обязан быть, — закончил Гарольд разговор с Полом по телефону.
Вчера они с друзьями сидели в Kiss, и домой Пол вернулся под утро. Лёг спать. Проснулся в восемь часов вечера — разбудил звонок Маринвилла. Гарольд сообщил о предстоящем концерте и повесил трубку. Единственное, что Пол запомнил, — это название группы и название клуба. Голова трещит от похмелья. Полчаса Кауфман лежит в постели с убеждением — затея провальная. Лучше один день провести дома наедине с «Будвайзером». Он относится к тому типу людей, которые убивают интоксикацию от алкоголя еще бóльшим числом алкоголя.
— Так и сделаю, — обещает себе Пол.
Он встаёт, идёт в ванную комнату, берёт из аптечки аспирин, потом направляется к холодильнику, достаёт шестерик «Будвайзера» и возвращается в спальню, на ходу вскрывая первую банку.
— Заберусь в постель и буду деградировать, — обещает себе Пол. — Ток-шоу, ситкомы, пицца, пиво…
Когда он ложится и делает первый глоток, мимо проходит девушка в нижнем белье. Идеальная фигура, упругая грудь, милое личико.
— Неплохо.
Этот момент выпал из хронологии событий вчерашнего вечера.
Незнакомка оборачивается на голос Пола:
— Сколько можно спать? Я приготовила завтрак.
— И где он?
— Остыл, стух, я его выбросила. Уже восемь часов вечера.
Её приятный голос ласкает слух и освежает память. Уэнди. Вроде Уэнди.
— Ладно. — Называть её по имени Пол не рискует.
Он делает глоток пива.
— Ты всегда пьёшь после того, как напьёшься?
Ещё один глоток.
Она закатывает глаза и лезет под одеяло, Вроде Уэнди окончательно скрывается между ног Пола. Он не видит, что там происходит, но чувствует. Губы сжимают его плотным кольцом, движения повторяются в отточенном ритме, становится тепло и влажно.
«Слишком профессионально, — думает Пол. Допивает банку, открывает следующую. — Может, я снял вчера шлюху?».
Проходит несколько минут, он кончает, оргазм настолько мощный, что тело дёргается, и рука расплёскивает пиво.
Вроде Уэнди вылезает из-под одеяла. Она улыбается и говорит:
— Как тебе доброе утро от мисс Вудбоди?
«Нет, не шлюха. Это дочь одного из партнёров моего отца по бизнесу — Джима Вудбоди. — И, немного подумав: — Что если дочь одного из партнёров моего отца по бизнесу — шлюха?»
Второй «домашний» час Кауфмана проходит в движении. Юная Вудбоди не самый лучший собеседник, но она гибкая, скользкая и упругая. В перерывах Пол пьёт. А она рассказывает о своих банальных планах на будущее.
— Хочу добиться успехов в модельном бизнесе, выйти замуж за достойного мужчину, создать полноценную семью с тремя детьми.
Она спрашивает:
— Почему ты молчишь?
А он не хочет отвечать.
Третий «домашний» час Кауфмана подводит черту: в банках не осталось пива, в нём не осталось спермы.
В одиннадцать часов вечера Пол стоит у голубой неоновой вывески:
Plan X
Возле клуба длинная очередь, Пол обходит её и передаёт охраннику на входе слова, сказанные по телефону Гарольдом:
— У меня столик на имя Гарольда Маринвилла.
Охранник своей внешностью не вписывается в представления Пола об угрозе — низенький, с большим животом и громадной копной курчавых волос, прямо как у любителей семидесятых. Лицо доброе. Взглянув на планшетку, толстяк говорит:
— Шестой, последний. — И, сделав пометку, пропускает Пола.
В Plan X жарко, несёт потом в смеси с табачным дымом, несмотря на множество кондиционеров под потолком. На сцене короткими перебежками и воплями развлекает толпу солист группы, позади него в такт музыке колышутся три бородатых гитариста. Кауфман стоит на месте, всматривается в кричащих и прыгающих людей. Спустя несколько минут кто-то хлопает его по плечу. Это Гарольд.
— И долго ты среди этих… — Рифф электрогитары заглушает слова Гарольда, — …танцевать будешь?
— Среди кого?
— Членососов!
— А. — Пол кивает. — Ясно.
— Что тебе ясно?
— Членососов. — И добавляет: — Ты сам сказал: приезжай в клуб.
Гарольд смеётся и толкает ближайшего к нему парня со всей силы в грудь. Они незнакомы. Парень отлетает и врезается плечом в плотную стену толпы. Гарольд кричит ему вслед:
— Generation black сегодня в ударе, придурок!
Парень трёт ушибленное плечо, улыбается и поднимает большой палец вверх. Класс. Он даже не слышит слов Гарольда, но кричит в ответ:
— Круто!
Гарольд поворачивается к Полу и говорит:
— Давай за мной. У нас столик на втором этаже.
Поднимаясь по лестнице, Гарольд говорит:
— Каждый из отряда этих волосатых, — он указывает на беснующуюся снизу толпу, — трясётся здесь один раз в месяц. Это судьба их зарплаты: половину на дешёвый билет, половину на бар.
На втором этаже комфортно. Над столиком Гарольда работает мощный кондиционер, воздух свежий. Басы перестают давить барабанные перепонки, и разговор становится возможным. За столом сидят четверо.
Гарольд представляет их Полу:
— Чак, Алан, Дэниел, Дуглас.
Пол садится и раздвигает ноги пошире. Мисс Вудбоди хорошо натёрла его. Гарольд садится рядом, достаёт бутылку шампанского из ведёрка со льдом, наливает Полу бокал. Пола больше интересует ведёрко со льдом. Дуглас принимается расспрашивать Кауфмана — что-то вроде, бывал ли он здесь раньше, бывал ли на Generation black. Алан и Дэниел ворочают языками, но что конкретно — неясно, то ли от громкого звука, то ли от степени опьянения. Чак вообще в хлам. Растёкся по стулу, глаза закатились. Пол строит предположение, что тот под наркотой, и допивает бокал шампанского. Второй наливает сам.
Обзор отсюда хороший, охватывает весь нижний этаж. Тряска внизу не прекращается даже в перерывах между песнями.
— …и Чак удолбался, — доносится до Пола. — Я ему сразу сказал: ни грамма у мексикосов. — Это говорит Дуглас. — А он: «Чистый-чистый», — говорит. — Толкает Чака в плечо, тот не реагирует. — Вот тебе и «чистый».
Пол чувствует, как по его колену кто-то стучит рукой. Это опять Дуглас. Он говорит:
— Вот это чистый.
Пол смотрит под стол. В руке у Дугласа конверт. Кауфман допивает второй бокал и вопросительно смотрит на Гарольда. Тот кивает:
— Бери.
— Тут грамм, — говорит Дуглас. — Бесплатно. Если понравится, найдёшь меня через Гарольда. Граммов у меня много.
— Я пробовал, — говорит Алан. — Качественный продукт.
— У Дугласа всегда качественный, но не идеальный, — говорит Дэниел. — Вот когда мой колумбийский дилер был жив… — Задумывается и машет рукой: — Ладно.
Дуглас вновь стучит по колену Пола. На этот раз требовательно.
Пол берёт конверт, прячет во внутренний карман пиджака и приступает к третьему бокалу.
У Гарольда звонит мобильный телефон, он берёт трубку и говорит:
— Да? — Слушает и улыбается. — Сколько? — В глазах неподдельное возбуждение. — А, один. Мне послышалось — два. Сейчас выезжаем. Где? Ещё раз? Нет, я не могу сказать Чаку «заткнись», потому что это не Чак, это Generation black. Да, мы в Plan X. Это рядом. Ладно, скоро будем.
Как только Гарольд убирает трубку в карман, Дуглас говорит:
— Нет, Гарольд, я никуда не поеду.
— Как знаешь, — ухмыляется Маринвилл. — Дэниел, Пол, Алан, собираемся. У нас есть дело, а Дуг присмотрит за Чаком.
— Дуг не присмотрит за Чаком. Какое ещё дело в полночь?
— Труп.
— Отлично. — Лицо у Дугласа сразу меняется. — Опять нашли?
— Опять, — говорит Гарольд. — Ну? За Чаком присмотришь?
Дуглас смеется:
— Мы ещё вернемся, Чак. — И хлопает того по плечу.
Чак храпит.
Остальные поднимаются из-за стола.
Пол допивает третий бокал, он не понимает, что происходит. Труп? Два трупа? Возможно, шампанское вступило в реакцию с аспирином и шестью банками «Будвайзера». Он требует объяснений от Гарольда, но тот отмахивается.
— Вон Дуг, — говорит Маринвилл, — мастер объяснений. Если ты турист в каких-то делах, то идёшь к нему.
Дугласу телефонный разговор Гарольда поднял настроение, он внимательно выслушивает вопросы Кауфмана и в течение спуска на первый этаж пытается ответить на них. Музыка глушит слова. Дуглас говорит что-то вроде «кокаин», «труп в проулке», «брокколи намного вкуснее, если добавить тёртого тмина, семян пинии, сыра и оливкового масла». Между репликами он кричит, расталкивает и бьёт толпу.
На улице Алан несколько раз хлопает охранника по громадной копне курчавых волос и говорит:
— Запомни нас. Пять человек. Понял? Пять. Скоро вернёмся.
Охранник цедит:
— Никогда. Не трогай. Мои волосы.
— Нет проблем, мужик, — обещает Алан. И повторяет: — Пять.
Когда пятёрка отходит от клуба, Дэниел набрасывается на него:
— Ты спятил?
— У него интересная структура волос, — невинно пожимает плечами Алан. — И выглядят мягко. Прямо как в семидесятых.
— Веди себя адекватно.
— Чего?
Дэниел терпеливо объясняет:
— Не трогай чужие головы.
— Дэниел прав, — говорит Маринвилл. — Волосы выглядят мягко, но трогать — это лишнее.
— Хочу и трогаю. — Алан смеётся. — И ваши тоже потрогаю.
Он трогает голову Дэниела, затем Гарольда.
Смех на ночной улице кажется громким, неуместным, Пол оглядывается в сторону клуба. Охраннику не до них, он проверяет билеты.
Дуглас спрашивает Кауфмана:
— Всё понял?
— Нет, — честно отвечает Пол.
Дуглас набирает воздуха:
— В порошке ты достаточно мыслишь? Понимаешь, что к чему?
— В общем, да.
— Только кокаин.
— Никаких шприцев, — кивает Пол.
— Никакого героина. — Дуглас показывает всем своим видом, что встретил родственную душу. — У Гарольда в этом плане все друзья с мозгами, — говорит он. — Некоторые умники вбили себе в голову, что через вену больше накала страстей. Что, мол, героин лучше кокаина. Но продвинутые люди, такие, как мы с тобой, понимают, что это только накал проблем. Кокаин и героин — абсолютно разные вещи. Кайф — это единственное, что их объединяет. Но есть проблема: после знакомства с первым приятелем ты протянешь пятьдесят лет, а со вторым — пять лет. Максимум пять. Героин умертвляет на счёт раз. — Дуглас щёлкает пальцами.
Гарольд оборачивается на щелчок и говорит:
— Дуглас — знаток. — Он говорит: — Доктор.
— Спасибо, — кланяется тот.
— Расскажи Полу про центральные эффекты и периферические.
— У кокаина центральными эффектами являются эмоциональный подъём, — перечисляет Дуглас, — усиление умственной активности, повышение физической выносливости, ускорение метаболизма, снижение аппетита и потребности во сне. К периферическим эффектам причисляют одышку, повышенное артериальное давление, потоотделение и расширение зрачков.
Гарольд говорит:
— Расскажи ему про натуралку и синтетику.
— Есть два основных способа производства — натуральный и синтетический. Кокаин экстрагируют из листьев коки, синтезируют из тропана. Героин получают из головок мака, а синтетический — из морфина. Как ты уже догадался, Пол, тот, что лежит у тебя сейчас в конверте во внутреннем кармане пиджака, — из листьев коки. У меня не бывает синтетики. Только натуралка.
Гарольд говорит:
— Расскажи ему ещё что-нибудь.
— Я знавал одного парня, тот с иглы не слезал. Антисанитария. Инфекция. Гангрена началась в районе локтя, но остановиться бедняга уже не мог. В итоге его госпитализировали и отхватили руку по плечо. Правую.
Гарольд сворачивает с главной улицы и спрашивает:
— Серьёзно?
— Чувак теперь подтирается левой, — говорит Дуглас. — Дэниел и Алан подтвердят. Они знают его.
Дэниел и Алан идут позади всех и обсуждают причёски. От них доносятся оттенки цветов и модели стрижек. Судя по всему, им плевать на правдивость истории Дугласа.
Дугласа это не смущает, он поворачивается к Полу и говорит:
— Из-за таких, как этот безмозглый, безрукий кретин, законники наглядно могут болтать о вреде наркотиков, вписывая героин и кокаин в одну колонку под названием «смертельные наркотики».
Кауфман устаёт от этого маркетингового бреда.
— Кокаин — это не витамины, — говорит он.
— Чего?
— Кокаин, — говорит Пол, — истощает организм прямым воздействием на мозг. Потеря веса, импотенция, бесплодие, постепенное разрушение почек и печени, дыхательная недостаточность, сердечные приступы. Самое естественное последствие употребления кокаина — это поражение головного мозга, человек полностью деградирует. Героин — смерть. Кокаин — медленная смерть.
— Ты тоже доктор?
Пол молчит.
— Нет, не доктор, — отвечает за него Дуглас. — А я доктор. И я как доктор говорю тебе: кокаин вреден. Но почему пьёт народу больше, чем курит? Потому что из двух зол мы выбираем меньшее. С той же аналогией нюхает народу больше, чем колется. Но отказаться и от того, и от другого? Ты святой, Пол?
— Нет.
— Тогда слушай, — говорит Дуглас. — Я разработал новую систему, как накалить ощущения до предела с минимальным ущербом для здоровья. Скоро увидишь её в действии. Скоро ли? — этот вопрос он адресует Гарольду. — Почему мы не поймали такси? Зачем нам подъём на Кайлас?
Гарольд молча сворачивает в тёмный проулок. Затем в тупик. В ста метрах от пятёрки возвышается кирпичная стена, вдоль бордюра неровными рядами стоят мусорные баки, ветер гоняет по асфальту обрывки газет, танец которых подсвечивает один-единственный фонарь. Лампа тускло мигает. Высокие дома не пропускают лунного света. Из-за плохого освещения Пол не сразу замечает людей в конце тупика. Четыре человека сгрудились вокруг сидящего на земле пятого.
— Пришли, — сообщает Гарольд.
Когда они подходят к группе людей, фонарь на мгновение вспыхивает и даёт Полу рассмотреть их лица. Такие же юноши, как и они, но финансовым уровнем ниже — одежда не дизайнерская. У двоих из парней лица напуганные, у двоих — пропитанные кокаиновым адреналином. Пол переводит взгляд на пятого, и тот заставляет его почувствовать слабость в ногах.
— Срань господня, — вырывается у Пола.
Пятый сидит на земле, привалившись к кирпичной стене. Голова раздулась и стала размером с футбольный мяч, вся в синих отёках, одежда испачкана, лацканы пиджака порваны. Пятый — труп. Предмет телефонного разговора Гарольда.
Кауфман обращается к четвёрке:
— Вы уже вызвали копов?
Один из парней выступает вперёд. Испуг на его лице подчеркивают заигравшие желваки, он говорит:
— Гарольд, мы же договорились. Никаких новичков.
— Я твой риск оплачиваю, Брайан, — отмахивается Маринвилл. — Заткнись и делай свою работу, дай мне расслабиться.
В руках у Брайана «Полароид», он перекидывает его из руки в руку, бубнит что-то в ответ, но напоминание о деньгах сглаживает возмущение.
— Тише. — Дуглас наклоняется к уху Пола. — Я — дилер, в моём деле всё проще, в крайнем случае, можно выкрутиться, проплатить копам. Копы меня любят. В деле этих ребят всё намного хуже, они уничтожают улики; их копы не любят. Понимаешь, о чём я?
Пол кивает, но понимать не понимает. Он уже физически ощущает, как кровь отступает от головы, а лицо начинает приобретать белёсый оттенок.
Дуглас указывает на труп.
— Это и есть венец моей системы накала ощущений. Тот, что с «Полароидом», — Брайан Холлис — и тот, что рядом с ним, крупный такой, — эти ребята организовывают нам трупов. Не убивают, естественно, а находят уже дохлых. Это непросто. Вот ты, например, много трупов нашёл за свою жизнь?
Пол молчит.
— А эти ребята — много. В основном их находки — это передознувшиеся наркоманы. Как только Брайан со своим дружком отыскивают труп в тёмном местечке вроде этого, они отзваниваются нам и ещё двум-трём желающим окунуться в стог ощущений. Те двое, видишь? С кокаиновыми лицами. — Дуглас указывает на парочку рядом с трупом. — Это и есть желающие. Клиенты. Мы тоже клиенты.
Пол сглатывает ком в горле.
— Зачем нам трупы? — выдавливает он. Ещё немного, и его вырвет, но отвести взгляд от раздувшейся головы покойника он не в силах.
Дэниел и Алан за его спиной продолжают обсуждать прически.
— После того как нюхнешь, — говорит Дуглас, — начинаются поиски приключений. Сам знаешь. Брайан с напарником поставляют нам эти приключения. В чём плюс? Для меня как для дилера — повышается спрос на порошок. Для вас как для моих клиентов — появляется тот самый накал ощущений, убийство всегда раззадоривает. Даже убийство трупа.
Один из двух парней, кого Дуглас назвал «клиентами», бьёт покойника с ноги в живот. Удар сильный, глухой. Как по мешку с песком. Затем пяткой бьёт в распухшее лицо. Из-под подошвы доносится хруст.
— Хоум-ран! — кричит парень. Он достаёт из кармана пачку и пытается закурить. Две сигареты вываливаются из дрожащих пальцев на землю, третью он подносит к губам и прикуривает. Делает пару затяжек, оглядывает всех присутствующих красными глазами, скалится и выкидывает сигарету. Бьёт ещё раз.
— Незабываемые ощущения, — шепчет Дуглас. — Но эти ещё новички. — Дуглас указывает на Гарольда: — Вот ветеран.
Маринвилл нарочито медленно идёт к мусорному баку. Высыпает на крышку кокаин, ровняет визитной карточкой, сворачивает купюру. Предвкушение тихим взрывом копится внутри Маринвилла, но он не подаёт виду. Тихо мурлычет какую-то песню себе под нос.
— Гарольд знает толк, — шепчет Дуглас. — Если хочешь, можешь тоже попробовать. Ногой хотя бы пни для начала. — Выжидающе смотрит. — Не стесняйся, все свои.
Пол пытается ответить, но содержимое желудка уже ползёт вверх по пищеводу. Остаётся молча подавлять спазмы и наблюдать за Гарольдом.
Его друг втягивает кокаин и усердно трёт ноздри рукавом пиджака, затем подходит к Брайану, протягивает руку, Брайан вкладывает в ладонь Гарольда продолговатый предмет. В слабом свете фонаря блестит лезвие. Маринвилл склоняется над трупом, одной рукой хватает за порванный лацкан пиджака, второй наносит удары длинным лезвием ножа в живот. Вгоняет клинок по самую рукоятку, вытаскивает. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Звуки втыкаемой в человеческую плоть стали разносятся по ночному воздуху мерзкими всхлипами.
Пол больше не в силах бороться, он даже не успевает отбежать в сторону, его выворачивает наизнанку.
Дэниел и Алан за его спиной спорят:
— А фиолетовый?
— Нет, фиолетовый — это слишком. Я такую хрень на голове не стану носить. Вот пепельно-серый — нормально.
Брайан и его напарник отступают, не говоря ни слова. Кауфман сплёвывает и неровной походкой направляется прочь. Подальше от трупа. И Гарольда.
Дуглас кричит ему вслед:
— Ты куда, парень? Не бери в голову, с каждым случается.
Отойдя метров на пятьдесят, Пол спотыкается, у него темнеет в глазах. Он теряет равновесие и, сбивая мусорные баки, летит на асфальт, крышки лязгом рвут ночную тишину. Через некоторое время всё стихает. Пол лежит неподвижно.
— Встать сможешь? — Голос Гарольда раздаётся где-то рядом.
Сквозь пелену красных точек Кауфман видит протянутую ему руку, он хватается за неё, соскальзывает. Рука в чём-то липком. Пол перехватывается за предплечье Гарольда, поднимается, и зрение начинает восстанавливаться.
Маринвилл с тревогой смотрит на него.
— Всё в порядке?
— Да, вроде… Чёрт, Гарольд, зачем?!
— Что значит «зачем»?
— Ты убил его!
— Это вряд ли. — Маринвилл смеётся. — Умер он как минимум четыре дня назад. Ты не почувствовал? Трупные газы — их ни с чем не спутать.
— Но ты… — Тошнота опять подкатывает к горлу. — Ты протыкал его.
— И что? — неоднозначно соглашается Маринвилл. — Я протыкал не его, а тело. Это уже труп. Парень мёртв. Думаю, он был бы не прочь, попроси я об одолжении перед смертью. Хоть какая-то польза от его никчемной наркоманской жизни.
Пол смотрит через плечо Гарольда на людей, собравшихся у трупа. На них с Гарольдом уже никто не обращает внимания.
— Но зачем? Ты что… — Пол беззвучно открывает рот в поисках подходящего слова, а когда находит, голос срывается на жалобный фальцет: — У тебя от этого удовольствие?
— Необходимость, — серьёзно отвечает Гарольд. — Не все люди одинаковы, Пол. Не все как большинство. У тебя когда-нибудь возникало желание убить? Перестрелять всех к чертям. Например, вчера в Kiss?
Вопрос Гарольда ставит Пола в тупик. Он ждал оправданий, а оказался сам нечист. Не вчера, не позавчера, далеко не каждый месяц, но желание убить в нём было. Нехорошие мысли. Иногда он думал, что будет с человеком, если воткнуть ему шило между лопаток. Упадёт замертво или будет кричать, пытаясь дотянуться до рукоятки?
— Были желания и хуже, — признаётся Пол. — Это нормально, когда мысли в голове, а не за её пределами. Гнев, ярость, любопытство. Это фантазия. Я никогда не собирался воплощать эти мысли в жизнь.
Гарольд кивает.
— Понимаю. А теперь пойми меня: нельзя всех судить по себе. Если ты можешь справиться и удержать желания в пределах головы — браво. Но это не значит, что так могут все. Поменяй одну константу. Представь, что есть тепло, которое сидит в человеке как дополнительная эмоция и требует убийств. Представь, что у кого-то желание чужой смерти — не просто фантазия, а потребность.
— Такого не бывает.
— Представь, что эта потребность болезненнее ломки наркомана.
Пол качает головой:
— Нет.
— Представь, что этот человек стоит перед тобой.
Гарольд ухмыляется.
— Вчера, — говорит он, — когда мы сидели в Kiss, у меня был приступ. Я откинулся на спинку кресла и подумал: что если бы при мне был ручной карабин с пpoдoльнo-cкoльзящим зaтвopoм и магазином на шесть патронов? Немного, но вчера в Kiss я думал о точечном огне. — Он поднимает ладонь с тремя оттопыренными пальцами. — Убить ровно троих, а не омара под соусом. Вот что я хотел. Между выстрелами наслаждаться щелчком затвора, его скольжением в маслянистом нутре ствола, секундным промедлением. — В голосе Гарольда ненависть. — Одну пулю для суки за соседним столом, которая кроме купюр и Christian Dior, солярия и Calvin Klein, собственного отражения и дорогущего парфюма, ничего не знает. Я был бы рад видеть, как она ползёт по полу, а за ней тянется кровавый след. Это тебе не покойника вилкой тыкать, Пол. Это взаправду.
Гарольд передёргивает невидимый затвор воображаемого карабина. Его руки держат воздух, он как маленький мальчик, играющий в войну на школьном дворе, но ладони его в крови, а голос полон гнева.
— Вторую пулю — в живот Билли, что сидел за нашим столом. Старина Билли считает себя самой значимой фигурой на Земле, — говорит Гарольд, — но я заметил: Билли часто заблуждается. И вся беда в том, что делает это с неописуемой гордостью на лице. Его достижения фальшивы, за него всё сделал папочка, ровно так же, как наши папочки сделали всё за нас. Но нам с тобой, Пол, хотя бы хватает смелости признать это. Вчера в Kiss я думал всадить пулю Билли в живот, чтобы на выходе она разбросала комок его вонючих кишок по стулу, как вязанку грёбаных сосисок.
Рука Гарольда ведёт затвор.
— Третью пулю — для Люси, только потому, что она уже давно не Люси, а ходячий флакон Chanel № 5. Долбаная, — говорит он, — парфюмерная лавка, забывшая свой настоящий запах. Ей — прямо в голову. Я хотел видеть, как раскроется бутон.
Патрон в патронник.
— Четвёртую — вновь Билли. После того как Билли наорётся вдоволь, я бы вышиб ему мозги. А следом ещё пару выстрелов, чтобы наверняка. Или просто чтобы посмотреть, как отлетают осколки черепа. — Он кивает. — Вот так, Пол. Остальные ребята будят во мне меньше отвращения, но я бы и их перестрелял. Честное слово. Всех перебил бы, кроме тебя. — Маринвилл смеётся. — Потому что тебя блюёт в их сторону, ты стоишь особняком от всего этого, Пол. В тебе есть потенциал. — Он опускает руки и замолкает.
Двое друзей смотрят друг на друга. Лишь редкие голоса со стороны тупика нарушают тишину.
— Чтобы научиться латать людей, — говорит Гарольд, — хирурги режут мертвецов. Я тоже режу мертвецов, но чтобы удержать рвущиеся из меня убийства. Если взглянуть на ситуацию с другой стороны, то и я, и хирурги режем трупы ради одного дела. Чтобы снизить количество смертей. Пол, ты прекрасно знаешь — деньги на шестизарядный карабин у меня есть. И поверь, эта сумма значительно ниже запросов Брайана.
Пол молчит.
— Считаешь, я не прав, — спрашивает Гарольд, — избавляясь от ломки моих желаний таким способом? Или пожмёшь руку насильнику, который трахает исключительно резиновых кукол?
Пол молчит.
Затем говорит:
— Я…
Но Гарольда уже не остановить:
— Я ненавижу ту суку в Kiss, ненавижу Билли и Люси, — перечисляет он. — Я ненавижу Дугласа, Чака, Дэниела, Алана, Брайана и его дружка — копателя могил. Я ненавижу тех двух стервятников, — он неопределённым жестом указывает себе за спину, — которые пинают труп ногами и заставляют себя верить в то, что им это нравится. Больше всего я ненавижу таких, как этот труп. Тех, кто после всех наркотических угаров, шампанского «Кристалл», дорогих шмоток, шлюх, коллекционных автомобилей закончил жизнь среди мусорных баков, так и не найдя своё место. Это будущий я там сижу, привалившись, синий, раздутый. — Гарольд пожимает плечами и пробует улыбнуться. — Посмотри на меня. — Он разводит руками. — Дизайнерская одежда, без которой я, наверное, скоро и спать не смогу, визитная карточка, сделанная на заказ в престижной типографии, лицо с оттенком самого дорогого солярия в городе. Всё это только прикрытие моих приступов. Я убийца, который не убивает. Моему внутреннему теплу нужен выход, мне было спокойнее в детстве, в лесу, когда я душил белок, а не в заточении этой стеклянно-бетонной клетки. Я хочу чувствовать смерть, а не кокаин. И я не могу идти против природы, создавшей меня львом.
Гарольд улыбается, но радости в улыбке нет.
— Я помогу тебе выбраться, Гарольд. — В горле встаёт ком, Пол чувствует, как у него ходит кадык — вверх-вниз. Он делает глоток воздуха и говорит: — Обещаю.
Маринвилл качает головой:
— Если ты захочешь меня вытянуть, то сам погрязнешь.
— Я уже пообещал.
Темноту проулка вспарывает молниевидный свет. Это «Полароид» Брайана. Брайан фотографирует труп — снимок на память клиентам. Секундная вспышка освещает Гарольда и Пола; они молча стоят друг напротив друга. Правые руки перепачканы кровью.
— Значит, уже погряз, — говорит Маринвилл.
12
Шоссе I-93N
Удар.
Резкий толчок выкидывает Пола из воспоминаний в реальность. Его лицо приплюснуло к боковому стеклу. Нос вспыхивает огнём боли. И тут до него доходит, что именно пошло не так: за окном не пейзаж из зелёного и жёлтого, а серое полотно асфальта. «Шевроле Cубурбан», накренившись на бок, катится на двух правых колёсах. Руки Гарольда мельтешат, выкручивая руль. С заднего сиденья раздается ругань Брета. Пол подхватывает волну паники — кричит. Он чувствует бурлящую в носу кровь и медный привкус в горле. Всё это длится не более трёх секунд. Затем тяжёлый джип с грохотом и лязгом встаёт на четыре колеса. По убывающей скрипят рессоры. Двигатель глохнет. Машина останавливается.
Первым даёт волю эмоциям Брет:
— Сукин сын, какого чёрта ты делаешь?! Это не охотничье ружьё. Это машина. Машина.
«Охотничье ружье» — слова впиваются в сознание Пола и заставляют мозг прийти в дееспособность. Он смотрит на Маринвилла, тот сидит неподвижно. Побелевшие пальцы сжимают руль.
— Что случилось, Гарольд? — спрашивает Пол.
Гарольд молчит.
— Пол, ты издеваешься? — Брет захлёбывается от возмущения. — Этот психопат только что сбил свинью! Долбаную свинью! Переехал её, прокатился вдоль кювета на двух колёсах, как трюкач, и приземлился на четыре. Он чуть нас с тобой не убил в погоне за свиньёй!
— Успокойся. — Пол поворачивается к Брету. — Я отключился и ничего не видел.
— Ох! У тебя кровь носом хлынула! Посмотри в бардачке, там должны быть салфетки.
Но Кауфман не слышит Брета, он инстинктивно прижимает ладонь к носу и смотрит через заднее стекло на тушу животного, растянувшуюся посреди дороги.
«Долбаная свинья».
Пол вылезает из машины.
Он осторожно подходит к лежащему на асфальте животному. Окраска туловища буро-серая. Морда, хвост, копыта — чёрные. Щетина на спине образует подобие гривы. Тело длиной в полтора метра и весом под сто пятьдесят килограммов. Кабан. Кровь растеклась вокруг зверя тёмно-бордовой лужей, один глаз выбит, но животное ещё дёргается.
Пол, не отнимая руки от носа, наблюдает за конвульсиями. Подходит Брет, смотрит на зверя и разражается новыми ругательствами, он бормочет что-то про «танцующего дьявола» (кабана), затем про «чёртова стрелка» (Гарольда) и в завершение вручает Полу пачку «сучьего дерьма» (белоснежных салфеток).
— Спасибо, — говорит Пол.
Последним подходит Гарольд, он аккуратно толкает тушу мыском ботинка. Убедившись, что животному не до ответной реакции, он достаёт из кармана нож с выкидным лезвием, наклоняется к морде и приставляет сталь к пустой глазнице. Бьёт по рукоятке, как по консервному ножу ладонью, и лезвие с хрустом уходит в глазницу. Зверь протяжно взвизгивает, тело содрогается и замирает.
Пол и Брет молча наблюдают за актом эвтаназии.
— Идите в машину, я тут уберу, — говорит Маринвилл. — Оттащу в кювет.
— Я помогу. — Ярость Брета куда-то уходит. Возможно, он благодарен Гарольду, что тот решил проблему с мучениями животного, возможно, эмоции иссякли. Так или иначе, он говорит: — В этой туше не меньше пары центнеров, одному тебе сегодня не справиться.
— Всё нормально.
— Ладно. — Брет пожимает плечами. Немного помедлив, добавляет: — Извини, что наорал, Гарольд. Мне показалось, ты дал газу и сбил свинью, вместо того чтобы нажать на тормоз и пропустить.
— Тебе показалось. Я не хотел сбивать свинью.
— За рулём мог оказаться и я. Тебе просто больше везёт на приключения в этой поездке.
— Всё нормально, — повторяет Гарольд.
— Ты ведь… нажал на тормоз?
— Я дал газу, — спокойно говорит Маринвилл. — Я думал, что проскочу. Не проскочил. Но я не хотел сбивать свинью.
Он берёт животное за ноги, чуть выше копыт, и тащит в сторону кювета. За тушей вьётся кровавый след.
13
Шоссе I-93N
Автосервис Рея Клаттербака
Автосервис Рея Клаттербака: чиню нужные вещи, избавляю от ненужных, —
гласит надпись на арке ворот. Имя и фамилия изображены при помощи проржавевших железяк, выдернутых из нутра автомобиля. Справа и слева от надписи на высоких шпилях закреплены самолётные пропеллеры, их лопасти медленно вращаются на ветру, скрипят и отражают лучи заходящего солнца.
Брет присвистывает.
— Это не автосервис, а Логово Дональда Дугласа Уиллса. — Он жмёт на центр руля. Клаксон гудит очередями.
— Здесь может работать старый эсэсовец, — Пол указывает на пропеллеры времён Второй мировой войны. — Убийца в отставке, мужик, сменивший форму на комбинезон механика.
— Мне нравится это место, — говорит Гарольд.
— А может, — продолжает Пол, — это единственный уцелевший завод по производству Panzer III имени Адольфа Гитлера.
— Не хочу тебя расстраивать, Пол, — говорит Брет, — но мы не в Германии.
— Знаю.
— И Panzer III — это не самолёт. Это танк.
— Знаю, — невозмутимо повторяет Пол. — Где делают самолёты, там делают танки.
— И газонокосилки, и кофемашины, и миксеры, — согласно кивает Брет.
Ворота автосервиса открыты нараспашку. По разбитому асфальту снуют перекати-поле. Ни одного человека, ни одного автомобиля. Только ряд запылившихся бензоколонок старинного образца, дырявая цистерна с надписью «Пропан», металлолом, собранный в кучу, и маленький фанерный домик. Судя по всему, лет пятьдесят назад здесь процветала автозаправочная станция с закусочной, но те времена застлала пыль, прибыльный когда-то бизнес теперь не обещает ничего хорошего ни хозяевам, ни клиентам.
Салливан жмёт на клаксон.
— Пустая трата времени, — говорит Пол. — Это заброшенное место, гудеть бесполезно, Брет.
Но нет. Дверь фанерного домика распахивается, и на улицу выбирается старикашка лет девяноста. На нём серые стариковские рейтузы и громадные ботинки. Пояс обтягивает что-то наподобие женского корсета. Согбенный, он не спеша идет к «Шевроле Субурбан».
— Рей Зигзаг Мак-Кряк собственной персоной, — скалится Пол. — Это владелец? Или бродяга? Или и то и другое? Брет, разворачивай машину, нам здесь делать нечего.
— Не-а, — качает головой Брет.
— Что значит — не-а?
— Мы проехали сотню километров, вышибая полуоторванным бампером фейерверк из асфальта. Автосервисов не было и, возможно, не будет. У тебя есть другие идеи, Пол?
— Нет.
— Тогда заткнись.
— Тогда есть: оторвать кусок металла.
— Мы это не смогли сделать втроём.
— А дедуля сможет один?
— Откуда столько агрессии, Пол? — удивляется Маринвилл. — Посмотри на него. — Старикашка машет ссохшимися руками, указывая место парковки. — Милый дядя.
— Был лет сто назад, — бормочет Пол.
Гарольд поворачивается к Брету:
— Можно я буду называть твою машину дерьмовозом, пока в ней едет этот кусок дерьма?
— Без проблем.
Салливан паркуется, глушит двигатель.
***
— Ну? — голос у старикашки злобный и скрипучий. — Чего вы здесь забыли, ребята?
Такой встречи не ожидал даже Брет. Друзья, растерявшись, молча смотрят на хозяина достопримечательности.
Дряблая, покрытая пигментными пятнами кожа, жидкие седые волосы, птичьи бледно-голубые глаза. Женский корсет вблизи оказывается бандажом для укрепления спины. А вот рейтузы и огромные ботинки остаются рейтузами и огромными ботинками.
Старикашка изучает их в ответ. Хищный взгляд скользит от одного к другому, к третьему.
Первым находится Гарольд:
— Вы, я так понимаю, Рей Клаттербак?
— Он самый, — рубит хозяин места.
Ещё одна неловкая пауза.
Когда осмотр троицы мистером Клаттербаком подходит к концу, начинает говорить он сам, и презрения в его голосе не убывает.
— Кажется, я начинаю понимать, к какому типу клиентов вы относитесь, — говорит Клаттербак. — Пришли поглазеть. Словно отпрыски какого-то фермера, который привёз свое плюгавое потомство на ежегодную ярмарку. Это ошибка. Я хочу сразу опровергнуть ваше суждение, что автосервис и автокинотеатр — места схожие. А если вы и дальше собираетесь глазеть, то мне придётся попросить вас с территории Рея Клаттербака, потому что клиенты не ждут.
Троица оглядывается по сторонам. Автозаправка как была безлюдной, так и осталась. Подозрение на лёгкое отклонение в здравомыслии мистера Клаттербака подтвердилось.
Брет осторожно говорит:
— Я бы хотел поменять бампер, но, если вас это затруднит, мы можем подыскать другой…
— Затруднит ли меня? — перебивает Клаттербак. — Ты хочешь сказать, увидел эту глинобитную штуку, — он стучит костяшками пальцев по бандажу, — и уже считаешь меня недееспособным, немощным стариком? Так? Я правильно тебя понял, сынок?
— Да пошёл ты…
— Заткнись! — останавливает побагровевшего от возмущения Пола мистер Клаттербак. — До тебя я ещё не дошел.
— Ты мне рот не затыкай и будь добр — прими вне очереди.
Клаттербак поворачивается к Брету:
— Если твой дружок не замолчит…
— Не замолчит, — обещает Пол. — Более того — добродушно помогу справиться с вялостью твоего бизнеса.
— Чего?!
— Бизнеса. Штуке твоей уже никто не поможет.
— Я повторяю в последний раз, — перекрикивает старикашка Пола.
— Решение одно и единственное, — перекрикивает старикашку Пол.
— Я…
Но голосовые связки у Пола крепче:
— Взорвать местечко.
Клаттербак замолкает и отупело смотрит на Пола.
Кауфман пожимает плечами:
— Такой вот бизнес-план.
Старикашка поворачивается к Брету, хочет что-то сказать, но Кауфман опережает:
— Ты так и будешь разговаривать со мной через моего друга?
Хозяин места терпеливо пропускает все колкости мимо ушей. Ждёт тишины. Тяжело сопит, но ждёт.
«Старая школа», — сказал бы Салливан-старший.
Затем спокойно говорит:
— Если твой дружок не замолчит, убраться придётся всей кодле, и вышибать искры твоя машина будет ещё километров двести. Это расстояние до ближайшего автосервиса. Бампер принял хороший удар, крепления погнулись. Оторвать и втроём не сможете.
Пол молчит.
Старикашка сплёвывает.
— У меня есть подходящие инструменты. На складе, — машет рукой в сторону фанерного домика, — своего звёздного часа ждёт не дождётся новёхонький бампер. И поверь, он раза в три мощнее сопливчика, что прикрывает пах твоего джипа сейчас. На «Шевроле Субурбан» 1986 года выпуска ляжет намертво ‒ хлопать яйцами на ветру не станет. — Клаттербак подмигивает Брету (возможно, это нервный тик). — Если ты всё ещё хочешь поменять обносок на стальную ракушку, то сообщи об этом мне, парень, а после — своему приятелю. Чтоб он держал язык за зубами, пока Рей Клаттербак выполняет работу. Ага?
Тут оживляется Гарольд.
— Мистер Клаттербак, — уточняет он вежливым тоном, — если я не ослышался, у вас есть бампер в три раза мощнее?
— Именно так, сынок, ты не ослышался. В три раза.
— В три раза, Брет, — эхом отзывается Гарольд.
Брет кивает.
Пол молчит.
Старикашка сплёвывает и демонстрирует хищный оскал:
— Тогда на склад.
***
— Пах, яйца, ракушка, — тихонько бормочет Пол. — Господи. Это авто. Это грёбаное авто.
***
За дверью фанерного домика оказывается помещение с тусклым освещением. Окон — как в землянке, и те покрылись сантиметровым слоем пыли, блокирующим солнечные лучи. У стены верстак, на верстаке прибор для проверки электрооборудования, свечи, никелевая намотка, дневные ходовые огни, блок питания и дуговой паяльник. Все остальное пространство занимают деревянные ящики, сложенные штабелями почти до самого потолка. Из них червями вылезают провода и мелкие детали. На полу — проржавевшие выхлопные трубы, изношенные шестерёнки, поломанные реборды и прочий хлам.
Но этот хаос не заботит вошедшую троицу, их взгляды прикованы к бамперу, громоздящемуся на стене рогами исполинского оленя.
Пол и Гарольд присвистывают в унисон.
Брет заявляет:
— При виде такой штуковины любая зверушка обделается.
На полированной нержавеющей стали ни единой царапины, защитные дуги бампера выпирают клыками хищника. Угловатая мощная конструкция. На фоне прочего мусора этот бампер выглядит как заготовка, предусмотренная самой судьбой.
— Что ты сказал? — Старикашка смотрит на Брета, его самодовольную ухмылку как ветром сдуло. — Повтори.
— Я просто сказал, что…
— Он говорит, — перебивает Брета Гарольд, — отличная штука. Высший класс.
— Откуда вмятины на твоём бампере? — Клаттербак сверлит Брета выцветшими глазами. — Отвечай, сынок!
— Дерево…
— Я тебя не спрашивал! — бросает он Гарольду и вновь поворачивается к Брету: — Ну?
Брет теряется от агрессии в словах старика, но перехватывает нечто важное в интонации Гарольда. Он говорит медленно, не спеша, взвешивая каждое слово:
— Мы ехали ночью, дорога шла через лес, и я начал засыпать. В общем, машина съехала в кювет, и я врезался… — Он смотрит на Гарольда, тот еле заметно кивает, и Брет заканчивает: — В дерево.
— В дерево?
— Да, — говорит Брет. — Пихта. Вроде бы. Может, не пихта.
— Ладно, пусть будет дерево. Вы двое, — Клаттербак указывает на Гарольда с Бретом, — тащите бампер к машине. Ты, — поворачивается к Полу, — возьмёшь это.
Пол следит за пальцем, указывающим на ящик с ржавыми трубами.
— Что это?
— Мои инструменты.
— Инструменты?
— Плоскогубцы, силовые бокорезы, разводной ключ, отвёртки, молоток, вороток с шарниром…
***
— Это трубы, — тихонько бормочет Пол, неся ящик. — Господи. Это грёбаные трубы.
***
Клаттербак остался в фанерном домике, сказав, что ему нужно найти крепления и винты.
Брет аккуратно ставит бампер на асфальт рядом с «Шевроле» и озадаченно смотрит на Гарольда.
— Что за чушь с деревом?
Пол швыряет ящик с «инструментами». Лязг крушит местную безмятежность. Лицо у Пола жутко довольное.
— Детская месть, — комментирует Гарольд.
— Ну да, — не скрывает Пол.
— Что за чушь с деревом? — повторяет Брет.
— Это осторожность, — отвечает Маринвилл. — Безопасность. Предусмотрительность.
— Сколько у чуши синонимов.
— В отличие от вас, — говорит Маринвилл, — я хотя бы немного читаю о местности, куда собираюсь поставить свои ноги.
— Гарольд и книги? — спрашивает Пол.
— Гарольд и Интернет, — отвечает Гарольд.
— Что пишут? — спрашивает Брет.
— Пишут про обочины I-93N. И у них много историй. Моё внимание привлек заголовок одной статьи. — Маринвилл цитирует занудным голосом диктора с Discovery: — Таинственные исчезновения путешественников на федеральном шоссе I-93N: кровь за кровь. Некто возомнил себя руками Господа Бога и отнимает жизнь у тех, кто убивает животных… — Гарольд прокашливается и добавляет: — Ну, или что-то в этом духе.
— Зверушки, — вставляет Пол.
— Сбитые зверушки, — кивает Гарольд. — Журналист в этой статье нагнал мистики, но суть проблемы раскрыл: некоторым местным жителям не по душе жители Большого Города, вот и ведут отстрел назойливых городских, а сбитое зверьё — это так, оправдание. Чтоб совесть не мучила. Информация, конечно, недостоверная и достоверной быть не может: слишком легко в этой местности тело нарушителя природной идиллии спрятать. Но слухи ходят. И доезжает до своей цели по шоссе I-93N далеко не каждый житель Нью-Йорка. В одном 1995-м пропавших без вести на этом участке дороги под дюжину человек насчитали за летний сезон. Но в 1995-м, говорят, самый пик был. Потом количество пропавших пошло на спад. Разве что начало июня 1998-го отличилось красным пятном. Труп нашли прямо на дороге. Разорванный на куски по килограмму каждый и разбросанный на добрый километр по асфальту. Говорили, мол, зверьё. Но зверьё так не делает. Журналисты сошлись на том, что это один из «вершителей правосудия» подал наглядный пример, показал, что остаётся от сбитых автомобилем животных. — Гарольд переводит дыхание. — В общем, дерево.
— Думаешь, Клаттербак один из них? — спрашивает Пол.
— И думать не хочу. Но когда Брет повёл речь про обделавшихся зверушек, глаза старика мне не понравились. Что если он тоже дланью Господа себя возомнил?..
— …и не дрочить с сиянием вздумал, — заканчивает Брет, — а правосудие вершить. Гарольд прав.
— Лучше перестраховаться, — соглашается Пол. — Отныне никакого сбитого зверя. И не из Большого Города мы вовсе, а с маленькой фермы.
Маринвилл указывает на свой дизайнерский костюм:
— Пол, ты идиот?
***
Как только новость о местных убийствах в сознании Брета и Пола улеглась, первый шок прошёл, позади них раздаётся скрипучий голос Клаттербака.
— От машины! — рявкает он. — Поднимаем руки и шагаем без всяких штучек!
Брет поворачивается на звук. Визуальный контакт с Клаттербаком не приносит ничего хорошего. В одной руке старикашка сжимает старую винтовку, в другой — деревянную доску на колёсиках, что-то вроде самодельного скейтборда.
— Спокойно, мистер Клаттербак, — говорит Брет, но руки поднимает. — В чём проблема?
— Проблема? — Старикашка подходит к «Шевроле» и швыряет импровизированный «скейтборд» на разбитый асфальт. — Моя проблема — это три городских молокососа. А ваша проблема в том, что молокососы стали моей проблемой.
Веско. Брет сглатывает. На помощь приходит Пол, тоже с поднятыми руками:
— Что ж, давайте решим проблему. Мы свалим. О’кей? Нет нас — нет проблем.
Старикашка кряхтит, ложится спиной на «скейтборд», сгибает ноги.
— Мистер Клаттербак? Вы меня слышите?
— Слышу ли я?! — Не выпуская винтовки из рук, Клаттербак озлобленно кричит: — Я, по-твоему, похож на глухого, слепого хрыча? Думаешь, сделал десять шагов в сторону, и я уже ничего не слышу? Сделал двадцать — и можешь спокойно трахать мою собаку, пока я хожу вокруг, посвистывая: «Снупи, Снупи»? — Лёжа на спине, он сплёвывает. Часть слюны попадает на седую щетину.
— У вас есть собака? — Гарольд слышал в одном ТВ-шоу, что с маньяками и террористами нужно разговаривать на отвлечённые темы. Пол и Брет смотрят на него как на сумасшедшего. Маринвилл в ответ пожимает плечами, мол, я хотя бы попытался.
— Зрение и слух у меня что надо, — продолжает Клаттербак, — и если мои подозрения подтвердятся, ты, — он указывает на Пола, — будешь первым, чей прибор упадёт на землю. Обещаю. А теперь я ненадолго отлучусь, джентльмены. Нужно проверить, действительно ли это было дерево. — Клаттербак отталкивается от асфальта и скрывается под «Шевроле».
Дерево. Это слово окончательно подтверждает факт опасности. Полоумный старикашка на «скейтборде» с винтовкой в руках — это похоже на бомбу, изготовленную в домашних условиях, так же смешно и нелепо. Но смех уходит, когда у бомбы появляется фитиль. Его последнее слово — фитиль. С ним уходит и надежда на ложную тревогу. Теперь ясно, что Клаттербак — один из вершителей правосудия, и сейчас этот выживший из ума шизофреник находится под машиной, рассматривает искорёженное днище бампера, перепачканное кровью оленёнка, буровато-серой щетиной кабана, потрохами обоих животных. Святой убеждается. Ищет повод, чтобы перестрелять трёх городских ребят.
Несколько секунд растягиваются в бесконечность. Затем Клаттербак выныривает с противоположной стороны машины. Кряхтя, он поднимается с каталки и указывает стволом в Брета.
— Ты, — сопя, говорит старик.
«Буду первым, — проносится у Брета в голове. — Умру от руки психа на свалке».
— Иисус тебе в зад. Зачем ты сказал, что зверушки обделаются от страха при виде моего бампера?
Салливан молчит.
— Чёртово колено. — Клаттербак скалится, трёт ушибленное место. — Суставы. Надо бы оторвать ногу ко всем чертям и протез воткнуть — пластик болеть не станет.
Пол и Гарольд переминаются с ноги на ногу, не зная, как реагировать на прихворнувшего убийцу.
— Ты заставил меня лезть под машину, а там ничего нет — ни крови, ни шерсти. Ты, в самом деле, как идиот уснул за рулём и врезался в дерево?
Салливан пожимает плечами. Либо дорожная пыль замаскировала кровь животных, либо у старика действительно проблемы со зрением. Брета устраивают оба варианта. Он кивает.
Клаттербак разражается руганью, кидает винтовку в сторону. И в этот самый момент, когда все наслаждаются остывающим от напряжения воздухом, винтовка соприкасается с землёй и стреляет. Звук разлетается под навесом заправочной станции адским грохотом. Пуля рикошетит от железного щитка с надписью «Касса» в стеклянное табло бензоколонки, прошибает его насквозь и улетает прочь, в сторону шоссе. Со звоном сыплются стекла.
Вздрагивают все четверо.
— Ты чуть не подстрелил нас! — выкрикивает Гарольд.
— И то верно, — озадаченно бормочет Клаттербак. Он поднимает с земли винтовку, вытирает со ствола пыль. — Ожила, красавица. — Криво улыбается троице: — Этот патрон застрял у неё в заднице ещё в 1942-м.
Пол опускает руки.
— Значит, вы думали, что ружьё сломано, и даже не собирались в нас стрелять?
Рей Клаттербак удивлённо смотрит на него и морщится.
— Ты в своём уме, парень? — Поворачивается к Гарольду и Брету: — Он самый больной из вас? — Поворачивается обратно к Полу: — Это ещё зачем? Подтверждать городские легенды, что мы, местные, маньяки и праведники лесные?
Пол разводит руки в стороны, буквально охватывая весь идиотизм сложившейся ситуации.
— Припугнуть — да, — кивает Клаттербак, — чтоб спидометр не зашкаливал, а яйца отстреливать — это не по моей части, мальчик из Нью-Йорка. Кстати… — Он указывает на Брета: — С этими двумя всё ясно, а ты кто такой? Загар, мозоли, одежда…
— Я фермер.
— Фермер, — мечтательно повторяет Клаттербак, кладёт ружьё на крышу «Шевроле», на этот раз бережно, и направляется к ржавым трубам, принесённым Полом.
Кряхтя и грозя вновь разболевшейся ноге пилой, он берёт три железяки.
— Мой отец тоже был фермером, — голос старика смягчается, — выращивал кукурузу. А я воевал. Если б не война, то не торчал бы сейчас здесь, на свалке. Пошёл бы по стопам отца — дарил бы детишкам попкорн и сладкие кукурузные палочки. — Он говорит и втыкает железные трубы в зазор между бампером и капотом. — Но мне помешали япошки и правительство, которое считает, что война — дело каждого. Вон, видите ту штуковину, которая справа? — Ссохшаяся рука указывает в сторону ворот, на шпиль с огромным пропеллером. Ветер стих, и пропеллер больше не крутится, как и его сосед слева. — Это мой первый самолёт. Бомбардировщик B-29 Superfortress. Славное было корыто, но ненадолго. Меня подбили в августе 1942-го, и я пролежал в армейском медицинском центре Дуайта Эйзенхауэра почти семь месяцев. Мои колени оказались раздроблены ко всем чертям, ноги превратились в два кожаных носка с осколками костей внутри. Как лекарство прописали ампутацию. Но один врач, Херб Ларриби — это имя я хорошо запомнил, — вразумил своих коллег. Старина Херб взял ответственность на себя. Он самолично мудрил с тем, что осталось у меня ниже задницы. Как опытный палеонтолог, осколок за осколком собирал кости в целое. В итоге Херб сотворил ноги заново. Каким-то чудом этот парень собрал все части воедино и заменил на титановые пластины лишь коленные чашечки. Я тогда был совсем зелёным — не старше вас, — я визжал, но боль того стоила. Моя жизнь только началась, а потерять ноги в военное время — это равносильно гибели. Только хуже. У солдата есть два варианта: либо сдохнуть сразу — тогда ты герой, либо остаться калекой — тогда ты сдохнешь обузой. Меня зажали в тиски, с одной стороны — правительство, с другой — япошки. Херб Ларриби был единственным другом. Почему нет? Такие люди просто обречены на друзей. Я стал ещё одним. Потому что помнил, как Херб орудовал скальпелем и зажимами, только иногда отвлекаясь, чтобы смахнуть пот со лба. — Клаттербак кивает. — В то время никто не стоял рядом с главным хирургом и не протирал ему лоб тампоном, это был 1942-й, и врачи думали, как бы откромсать побольше конечностей, чтобы хоть как-то сбавить скорость конвейера, поставляющего раненых.
Гарольд, Брет и Пол молча слушают. За какую-то минуту перед ними открывается абсолютно новый Рей Клаттербак. Из злобного старикашки со скверным характером он превращается в ветерана, военного лётчика.
Тряхнув головой, тот говорит:
— Вам, наверное, не нужны россказни старого пердуна с железными коленями? Я могу заткнуться и работать молча; не люблю говорить, когда меня не слушают. Начинаю нервничать, чувствую себя онанистом, сам с собой, знаете ли, ага?
Гарольд, Брет и Пол отрицательно качают головами. Новый образ Клаттербака приходится им по душе. Лучше прежнего. Возможно, атмосферу общей эйфории поддерживает облегчение — все в итоге живы.
— История моей жизни, — продолжает Клаттербак, — заключается в двух самолётах и в двух падениях, так что рассказывать особо нечего. Короткая история. С B-29 Superfortress я уже объяснил ситуацию. Теперь осталось рассказать про ещё одну груду металлолома: P-39 Airacobra. За штурвалом этого истребителя я провёл более долгий срок. Вон, — Клаттербак указывает на пропеллер на шпиле слева, — это всё, что от него осталось. Когда меня выписали из госпиталя, я прожил два месяца спокойно. Заново научился ходить и вдоволь нагулялся. Всё-таки я оставался героем войны, а не калекой, девушки таких любят: немного шрамов и все причиндалы на месте. Сам себя героем я не считал, прекрасно понимал, что правительство придумало это звание, оно же придумало ярлык под названием «медаль». Железная блямба, за которую солдаты отдавали глаза, руки, ноги, гениталии, а чаще — жизнь. Правительство казалось мне хуже япошек, те хотя бы избавлялись от нас добротной порцией свинца, а не дешевой безделушкой. Вы, ребята, насмотрелись фильмов, но я хочу вас разочаровать: война — это не акт патриотизма. Война — это когда старики наворотили проблем, а решать их идут молодые.
Рей Клаттербак сплюнул.
— P-39 Airacobra был хорошим аппаратом. Ага? Летал как ласточка. И Дева Мария тому в зад, кто готов спорить со мной. Но судьба эту ласточку ждала недвусмысленная. Меня подбили; катапультировавшись, я чудом остался жив. Спланировал на полураскрывшемся парашюте прямо в лес, застрял на дереве и, обрезав стропы, продолжил падение. Упал спиной на ветку, сломал позвоночник и только потом оказался на земле. Пролежал без движения сутки, то впадая в беспамятство, то вопя от боли. В очередной раз очнувшись, я оказался в армейском медицинском центре имени Уолтера Рида. Рядом сидела медсестра, воротничок её белоснежного халата был заляпан кровью. Я это хорошо запомнил. Она сообщила, что поисковая группа, состоящая из новобранцев, уже заканчивала последний обход, высматривая раненых по всему лесу, когда чисто случайно наткнулась на моё покрытое грязью и листьями тело. Медсестра рассказала, как один из новобранцев выругался, назвав меня Общественным Сортиром Лосей, и, только услышав стоны, понял, что я никак не громадный кусок дерьма, а всего лишь раненый солдат. Процитировав моего спасителя, медсестра захихикала. Она думала, что меня это позабавит, взбодрит, но мне было всё равно. Я смотрел на её окровавленный воротничок, на белые стены, на снующих вокруг врачей, слушал стоны раненых — всё оголяло воспоминания о невыносимой боли, с которой меня познакомил Херб Ларриби. И вот тогда слёзы потекли по щекам, как у грёбаного младенца. Медсестра перестала смеяться и, покраснев, залепетала извинения. Она думала, что расстроила меня, рассказав про Общественный Сортир Лосей, но это было не так. Получилось и вправду забавно. И я смеялся бы, окажись в госпитале впервые, но тогда меня разочаровала сама позиция жизни, ее безысходность. Сначала уродуют ноги — потом лечат; ломают позвоночник — и снова лечат. Меня гоняли туда-обратно. От боли к боли. И что самое страшное, это считалось законным. Это была норма правительства.
Старик растерянно пожимает плечами и вставляет последнюю железную трубу, ещё сильней оттопырив бампер «Шевроле».
— Это сподвигло меня после окончания войны покинуть Большой Город и переехать сюда, на обочину шоссе I-93N. Подальше от правительства. Подальше от ярлыков закона.
Клаттербак обводит взглядом молчаливые, серьёзные лица трёх парней, подзывает к себе пальцем, и когда те послушно приближаются, плотно сгрудившись вокруг него, он кладёт свои руки на плечо Пола и Брета, крепко сжимает и делится секретом.
— Я хочу сказать вам одну вещь. Видите? — Морщинистые пальцы указывают на высокие шпили слева и справа от ворот, с застывшими пропеллерами. — Вы не так давно въехали через эти ворота и не придали им особого значения, но когда будете уезжать, могу спорить, обязательно посмотрите на них с другой стороны, так как теперь знаете, что находится между ними. Боль. Это мой памятник прошлому, тем временам, когда боль считалась нормой. И я воздвиг его именно здесь, собрал осколки того времени и привез сюда, так как что-то подсказывало — я здесь нужен. Как регулировщик на перекрестке, где не работает светофор. — Он задумывается и кивает сам себе: — Да, как Регулятор. Кажется абсурдом говорить такое на обочине шоссе I-93N, но где нет разветвлений на дороге, часто встречаются разветвления во мнениях. И моё дело — объединить. Если не все мнения, то хотя бы несколько. — Он внимательно смотрит на Пола, затем на Брета. — Когда я сюда приехал, — продолжает Клаттербак, — мной двигала злоба. Я никогда не рассказывал историю моего прошлого и уж точно не думал, что расскажу её трём молокососам, но надеюсь, кому-то из вас она поможет, всё в жизни случается не просто так. И может быть, я перенёс две тяжёлые операции не для того, чтобы выжить, а только для того, чтобы рассказать о них вам. Звучит глупо, но иногда у нас внутри появляется чувство, тепло, что ли, которое указывает, как надо поступать. Верно? И моё тепло захотело, чтобы история вышла наружу сегодня.
Клаттербак молчит некоторое время, погружённый в свои мысли, потом указывает на три трубы, воткнутые им в зазор между бампером и капотом. Гарольд, Пол и Брет послушно наваливаются на рычаги. Бампер, лязгнув, падает на землю.
Дальше Клаттербак выполняет свою работу молча.
14
Шоссе I-93N
— Стоп! — Возмущение Гарольда медленно перерастает в ярость. — Вы это серьёзно? Вы серьёзно так думаете?
Этими словами он начинает захлёбываться, как только красный «Шевроле Субурбан», сверкая новым бампером в лучах заходящего солнца, покидает территорию автосервиса Рея Клаттербака. Атмосферу облегчения перекрывает негодование Гарольда, после того как Пол заявил, что им «просто повезло». «Если бы старик не оказался подслеповат, — сказал Пол, — и заметил куски плоти и шерсти под бампером…»
— Идиоты, — подводит итог Гарольд. — Вы серьёзно так думаете.
Брет, не понимая, к чему тот клонит, отвлекается от дороги и смотрит на Маринвилла в зеркало заднего вида:
— Эй, приятель, а в чём проблема? Пол прав. Кого-нибудь из нас могли подстрелить. Ты слыхал такое выражение, как «непреднамеренное убийство»?
— И что?
— И то. Если считаешь, что всё обошлось бы, даже если б Клаттербак заметил под машиной кровь, то ошибаешься. Представь, старик вылезает, озлобленный на нас, озлобленный на ногу, и думает: самое время припугнуть. Вскидывает винтовку, и — БАХ! — случается непоправимое, промолчав шестьдесят лет, она стреляет, а вслед за этим чьи-то яйца катятся по земле, как два бильярдных шара. Возможно, твои, Гарольд. Это называется непреднамеренное убийство. Непреднамеренное. Потому что боль Клаттербак не любит.
Пол кивает.
— Согласен с Бретом. Пуля чуть не зацепила тот «Додж».
— Какой «Додж»? — удивляется Брет.
— Чёрный пикап, который проезжал по шоссе мимо автосервиса Рея Клаттербака в момент выстрела.
— Не помню никакого «Доджа». Хорошо, что не зацепило.
— Плохо, что не зацепило, — поправляет Пол. — Это были те придурки, которые подрезали нас после «Кафе жены Боба».
— Подрезали? Нас?
— Господи, Брет! — Пол закатывает глаза. — Мы вообще в одной машине едем? «Додж» с наклейкой на бампере «Скотоотбойник». «Додж», который нас подрезал. «Додж», который в момент выстрела винтовки проезжал по шоссе мимо автосервиса Рея Клаттербака.
— Я, что, спал?
— Нет, ты не спал.
— «Скотоотбойник», «Додж»…
— Ты точно не спал.
Гарольд продолжает сокрушённо качать головой.
— Вы серьёзно так думаете. — Зацепила шальная пуля пассажиров «Доджа» или не зацепила — это Гарольда волнует меньше всего. — Непреднамеренное убийство. Брет, я что, на идиота похож?
— Ладно, говори. Что тебя не устраивает?
— Я ненавижу, — говорит Гарольд, — когда вы двое делаете промашки, а мазилой выставляете меня. Вы думаете, что Клаттербак просто не заметил кровь и шерсть? Я не хочу отвлекать тебя от дороги, Брет, но всё-таки будь добр, взгляни на меня в зеркало.
Брет смотрит. Спустя секунду говорит:
— И?
— Костюм! — Маринвилл возмущён. — Рубашка сегодня утром была от Сэмюеля Блу, а стала от Андрэ Сира.
— Я должен следить за твоим долбаным карнавалом?
— Ты часто их меняешь, — соглашается Пол.
— Должен, — отвечает тот Брету. — Один раз в день, — отвечает Полу. — Но сегодня я переоделся дважды. — Спрашивает обоих: — Почему?
— Если ты задашь ещё один тупой вопрос, я высажу тебя из машины, — обещает Брет.
— Потому что, — продолжает Гарольд, — когда мы остановились у водоёма, за несколько километров до автосервиса Рея Клаттербака…
— Вот оно! — возбуждённо выкрикивает Пол. — Точка отсчёта! Как раз перед водоёмом, Брет! Перед этой остановкой нас обогнал и подрезал чёрный «Додж»! Теперь вспомнил?
— Который «Скотоотбойник»? — уточняет Брет
— Который «Скотоотбойник», — подтверждает Пол.
— Не помню.
— Когда мы остановились у водоёма, — говорит Гарольд, — вы с Полом побежали по нужде в кусты. А я снял рубашку от Сэмюэля Блу и окунул её в реку. Спроси меня, Брет, зачем я занимался этим, пока вы сидели в кустах?
«Шевроле» останавливается.
— Вылезай из машины, — говорит Брет.
— Я потерял нить повествования, — признаётся Пол.
— «Непреднамеренное убийство», Пол. Я о том, что Брет заблуждается. Моя рубашка от Сэмюеля Блу поменялась на рубашку от Андрэ Сира, потому что я окунул её в реку, пока вы сидели в кустах. Я соскрёб всё лишнее с днища, чтобы потом, в автосервисе Рея Клаттербака, не надеяться на чудо, не скрещивать пальцы, пока Клаттербак убеждается, а спокойно ждать, зная, что вся кровь и шерсть смыта. Мойка за пару тысяч баксов. И всё ради чего? Ради того, чтобы чьи-то яйца не покатились по земле, как два бильярдных шара. Возможно, твои, Брет. Непреднамеренное убийство — слыхал о таком? — Немного помолчав, Гарольд добавляет: — И почему в твоём бардачке нет тряпки?
Кауфман и Салливан переглядываются. Такой предусмотрительности от Гарольда они не ждали.
— Хочешь сказать, — уточняет Пол, — ты предвидел ситуацию, случившуюся в автосервисе?
— Нет. Мне просто нравится машина Брета.
— Что ж… — Брет трогается и говорит: — Молодцом.
— Молодцом?
— А ты ждал грамоту? Если перестанешь сбивать животных и размазывать их по днищу машины, то и проблем станет меньше. — Немного помолчав, Брет добавляет: — Тряпку я храню под сиденьем.
Дальше едут в тишине. Салливан изучает дорогу, Маринвилл теребит заусенец, Кауфман — единственный, кому не удаётся найти подходящего никчёмного занятия, чтобы переждать неловкую паузу, — говорит:
— Тебя подменить, Брет?
— Нет. У меня есть идея получше: провести сегодняшнюю ночь в мотеле и вспомнить про пиво в багажнике — это пойдёт нам на пользу. Я имею в виду, хорошо надраться.
Гарольд не скрывает улыбки:
— Первая нормальная идея за всю поездку.
15
Шоссе I-93N
Мотель «Хижина Элроя»
Остановились в первом попавшемся мотеле. Пародия на «Оленьи рога», далеко не самая высокобюджетная, но троицу это устроило.
«Хижина Элроя», сообщают деревянные буквы над крыльцом.
Мотель расположен в лесу. Воздух вокруг «Хижины» пропитан хвоей и свежестью. В лобби потрескивает камин, тикают напольные часы, через окна доносится пение ночных птиц. Эти звуки контрастируют с жёлтым светом ламп и умиротворяют. Главным плюсом становится хозяин мотеля, бородач Элрой. Он сговорчивее официанта в «Оленьих рогах» и с охлаждением напитков соглашается сразу, даже вызывается помочь с вещами, подхватывает три упаковки протянутого пива и одобрительно кивает, глядя на банки.
— Хорошо, хорошо, — прикудахтывает управляющий. Седая борода ходит вверх-вниз, едва поспевая за губами. — В холодильник значит в холодильник. Хо-хо! — Элрой относится к тому типу людей, которые могут разговаривать и смеяться одновременно. — Толк в пиве я знаю: самый лучший сорт — «холодное»! Хо-хо!
Единственная возникшая проблема — это номера. Пол, Гарольд и Брет ещё заранее договорились снять один номер с тремя спальными местами, чтобы выпить пива и лечь спать, не отправляясь на поиски кровати, но когда вопрос был задан Элрою, тот сообщил, что остались только односпальные номера.
— Сейчас сезон оленя, — пояснил управляющий. — А охотники чаще всего приезжают компаниями. Одна компания хочет сэкономить, другая — просто выпить и уснуть на месте. — Он подмигивает: — Как в старом анекдоте. Чего не любит пьяный? Передвижения. Хо-хо! Хо-хо! Хо-хо! — смеётся он один, затем говорит: — Должен вас огорчить. Все двойные и более номера заняты ещё с начала сезона.
За ужином на первом этаже «Хижины» было решено снять три односпальных номера, поболтать и выпить пива всем вместе у Пола, а после разойтись по своим номерам.
К полуночи морозильная камера Элроя сделала своё дело, и, подхватив три упаковки ледяного пива, троица двинулась на второй этаж снимать дорожное напряжение проверенным методом.
Время шло, к часу ночи была истреблена первая упаковка, к двум часам — вторая. К трём часам Брет уже лежал в постели своего номера с тремя литрами пива в животе.
Мозг расслабляется, Салливан медленно оглядывается по сторонам. Стенной шкаф, прикроватный столик, лиловый ковёр. Мебели здесь немного, но вся она индивидуальна: резные ножки, барельефы, орнаменты ручной работы. Брет знает в этом толк. Ему вспоминается двухэтажный дом на ферме, где они жили с отцом до и после смерти матери — Коры Салливан. Где прошла вся его жизнь, словно разделённая на две главы: «До» и «После». Алкоголь с резьбой толкают его мысли в прошлое.
16
Окрестности Грейнтс-Хилла
За несколько лет до событий на шоссе I-93N
В 1989-м, когда Брету было четыре года, его отец Генри Салливан работал в лавке краснодеревщика. Настоящая ферма и картофельное поле уже были в голове Генри, но пока только в виде размытых фантазий. У начальника — семидесятилетнего мастера по дереву — Салливан-старший быстро научился основам и перешёл от «подай то, подержи здесь» к «это нужно вырезать, тут отшлифовать». Одновременно с ростом мастерства мебель в их доме покрывалась узорами, это было вечерним занятием Генри. Коре — высокой голубоглазой женщине со стройной фигурой — нравилось увлечение мужа. И не только ей. Маленький Брет часто наблюдал, как отец сосредоточенно выстругивал ножки и торцы столов, стульев, кресел. Медленно, уверенно.
— Когда на старой мебели делаешь надрез, — говорил ему отец, — из неё выходит аромат леса — древний, чистый. Это успокаивает.
Кора подарила мужу на Рождество хороший финский нож. Острый как бритва, он резал дерево не хуже масла. Заказы в лавку краснодеревщика благодаря новому инструменту стали поступать чаще, и заработок Генри пошёл в гору. Самой верхушки он достиг в 1991-м, когда Брету исполнилось шесть лет. В этот год лавка полностью перешла во владение Салливана-старшего. Краснодеревщик продал её за бесценок, старику подвернулась возможность открыть свой бизнес в Большом Городе и провести остаток жизни в лучшем свете, а от лавки надо было избавляться. Генри не возражал. Перекупил и выжал лавку по полной. Он выставил объявление о продаже в местной газете сразу, как только бумаги на право собственности перешли к нему в руки, и заломил немалую цену — семьдесят тысяч долларов. В отличие от предыдущего хозяина времени найти покупателя у него было предостаточно.
Когда Салливан, читая утреннюю газету за завтраком, нашёл своё объявление в разделе «Купля-продажа», он, щёлкнув пальцем по бумаге, торжественно продемонстрировал его жене. Кора, прочитав, возмутилась:
— Это бессмысленно! За такие деньги фермы покупают, а не лавки краснодеревщиков.
— Ферма мне и нужна. — Сворачивая в огромных ручищах газету, Генри таинственно улыбался. — Время у меня есть, продавать золотую жилу я собираюсь как минимум через год. Продам через десять — тоже ничего. Ежемесячные объявления стоят недорого, в отличие от фермы. Ты ведь хочешь ферму, Кора?
— А что подумают люди?
— Думать людям полезно, пускай думают. — Он хлопнул подбоченившуюся жену по заднице свёрнутой газетой. Маленький Брет задорно захихикал.
Салливан не прогадал.
Местные возмущались, удивлялись, смеялись над объявлениями целый год. В узких кругах отца Брета прозвали Генри Семьдесят Штук. Салливан смеялся вместе со всеми. Почему нет? Хорошая шутка никогда не навредит. Хорошая ежемесячная шутка — тем более. На четырнадцатый месяц на своё четырнадцатое объявление он получил первый и последний звонок. Разговор был коротким.
— Я покупаю вашу лавку, — раздался на том конце провода мужской голос. — Меня всё устраивает.
Это был Рэндольф Скотт. Большой человек из Большого Города. Все рвались в город зарабатывать деньги, а Рэндольф Скотт жил в городе, но зарабатывал за его пределами. Скупал самые выгодные торговые точки, ставил на них своих людей, а в конце каждого месяца лично делал объезд на «Линкольне» чёрного цвета и собирал маржу — пятьдесят процентов от прибыли. В нём уживались честность и влиятельность — редкое сочетание. Все жители пригородов знали этого человека: ковбойская шляпа, кожаный пиджак, стриженая седая борода — местная икона денег. Что-то вроде портрета Бенджамина Франклина.
Генри не меньше других был наслышан о Рэндольфе Скотте и поставил себе задачу — сделать лавку краснодеревщика самой прибыльной среди конкурентов. Салливан ждал только одного звонка.
— Рано или поздно, — говорил он жене, в очередной раз, скручивая газету с объявлением.
— Поздно или никогда, — говорила она, прикрывая руками свою прекрасную попу.
Когда семьдесят тысяч долларов перекочевали в его карман, бывшее прозвище как-то сразу улетучилось. Для некоторых он стал Генри-Который-Продал-Свою-Лавку, а для большинства — Генри-Который-Продал-Свою-Лавку-За-Семьдесят-Штук. Все остальные молча поджимали губы либо ворчали: «Везение».
Вернувшись домой, Салливан продемонстрировал жене наличку и был вознаграждён «сладеньким». Кора так и сказала:
— Тебя ждёт сладенькое, Генри.
Маленький Брет не понял, почему отец с матерью, закрывшись в спальне, поедают конфеты без него и издают при этом такие странные звуки. Затем родители вернулись в гостиную, Кора несла в руках деревянный сундук, в котором хранился семейный бюджет, а Генри, вытирая пот со лба, шёл следом. Расчёт был произведён прямо на полу гостиной, результат сложился в такую картину: девятьсот долларов Генри накопил ещё до того, как перекупил лавку краснодеревщика, восемь тысяч долларов — за последние четырнадцать месяцев и львиную долю — семьдесят тысяч — получил от Рэндольфа Скотта. И того выходило семьдесят восемь тысяч девятьсот долларов. Салливан-младший всё это время искал в родительской спальне конфеты; не нашёл. У Салливана-старшего результат оказался лучше: накопленной суммы хватало, чтобы размытые фантазии о ферме и картофельном поле на десяток гектаров покинули его голову и материализовались.
— Это надо отметить, — сказал он жене.
Кора кивнула.
Родители удалились в спальню. Звуки возобновились.
«Бред какой-то, — подумал мальчик. — Я всё там перевернул».
***
Через месяц Генри Салливан купил землю в трёх километрах от города, рядом с лесом. Он начал строить дом для жены и ребёнка, и годом позже строительство подошло к концу. Двухэтажный дом на пять комнат выкрасили белой краской. Затем он нанял рабочих, и картофельное поле — будущее Угодье Дружбы — было вскопано и засеяно.
То была весна 1994-го, и такой замечательной весны у Генри ещё никогда не было. После шаткого жизненного пути он твёрдо встал на ноги. Все бы ничего, но такой замечательной весны у него больше никогда и не будет.
Всё началось с лёгкого недомогания и усталости. Поначалу мать Брета просто жаловалась на головные боли. Она стала часто закрываться в своей комнате, прячась от громких звуков и яркого света. Брет так всё и запомнил: тихая комната, плотные шторы, в этом беззвучном мраке застыл недвижимый силуэт — его умирающая мать.
Кора долго отказывалась принимать врача, глотала болеутоляющее и надеялась в глубине души на мигрень. Но когда, потеряв сознание между первым и вторым этажом, она упала с лестницы, чуть не сломав ногу, Генри Салливан больше не слушал её оправданий. Он отвёз жену на своем красном «Шевроле Субурбан» в больницу. Маленький Брет поехал с ними.
После установления диагноза Кора протянула не больше месяца. В её голове обнаружили опухоль размером с лимон.
Когда доктор объявил диагноз Генри, тот отрицательно закачал головой и сказал, что у него есть деньги, много денег, что он заложит дом, заплатит за операцию, и всё наладится.
— Иначе быть не может, — сказал он дрожащим голосом. — Так нельзя.
Доктор покачал головой:
— Это неоперабельная опухоль.
Всегда спокойного Генри выбила из колеи собственная беспомощность, он схватил врача за лацканы белого халата и начал трясти, выкрикивая бессмысленные угрозы и ругательства. Гнев Салливана испугал Брета, мальчик забился в угол пропахшего лекарствами кабинета и закрыл глаза. Он никогда раньше не видел таким отца — повышающим голос, выкрикивающим нехорошие слова, угрожающим человеку. И не хотел видеть. Два медбрата поспешили на помощь, но доктор остановил их и попросил удалиться, забрав с собой мальчика. Когда те оставили кабинет, врач посмотрел на трясущегося Генри, выждал паузу и разжал его пальцы.
— Никто не виноват, такая сложилась ситуация. Нехорошая ситуация. Нас здесь учат сохранять прискорбное выражение лица и бормотать извинения, но я вам скажу одну важную вещь, мистер… — Он перебил сам себя: — Вы не против, если я оставлю в покое вашу фамилию?
Генри вяло кивнул.
— Через три недели, максимум — через пять твоя жена умрёт, Генри. И дело не в дорогостоящей операции — медицина бесполезна. Единственное, что ты можешь сделать, — это провести последний месяц с ней и дать ей то, что она хочет. Что она любит больше всего? Кино? Джаз? Может, она любит закат?
Огромное тело Генри Салливана как-то неестественно вздрогнуло, и по лицу медленно потекли слёзы, слёзы эти не выглядели слабостью, они были чем-то естественным. Как сырые стены замка в дождь.
Проглотив ком в горле, он сказал:
— Она любит Сладкие Облака.
— Сладкие… что?
— Она так называет сахарную вату. — Слёзы достигли подбородка, но Генри не пытался их вытереть. — Когда мы посещаем ежегодную ярмарку в Грейнтс-Хилл, она всегда просит меня купить сахарную вату, она говорит: «Хочу Сладкое Облако». Даже мой парень — Брет — не съедает столько этого приторного дерьма. А она говорит: «Когда Облако тает у меня под языком, я вспоминаю наше первое свидание». — Его кадык ходил вверх-вниз. — Я тогда отдал последние двенадцать центов, что оставались от похода в кинотеатр, — Коре было шестнадцать, мне семнадцать — и купил ей первое Сладкое Облако. Я… — Оборвав воспоминания, Генри посмотрел на лицо доктора и содрогнулся. — Её действительно больше не будет? Со мной? — голос сорвался, лицо искривила гримаса. Замок рухнул.
Доктор положил руку на широкое плечо Салливана и крепко сжал, ощущая под ладонями дрожь ребёнка.
— Нет, она будет с тобой, у тебя есть ещё месяц. По медицинскому этикету я должен предложить оставить её здесь, должен сказать, что это продлит ей жизнь, но это ложь, позволяющая не обременять родственников тяжёлым уходом, а я обещал не врать тебе, Генри. Этот месяц вы проведёте вместе, в вашем доме. Дай ей то, что она захочет.
И он дал.
Брет так всё и запомнил: тихая комната, плотные шторы, Сладкие Облака. Много Сладких Облаков, расставленных в вазах, как цветы, по всей комнате. Розовые, зелёные, жёлтые, фиолетовые — всё в сахарной вате.
Особенно отчетливо Брет запомнил последний день её жизни. Это была всё та же мрачная тишина, в которой витал сладковатый аромат ваты. Мать лежала на кровати, побледневшая и какая-то ссохшаяся. Её всегда яркие голубые глаза будто выцвели. Она уже не была той ласковой и жизнерадостной, которую Брет всегда знал. Мальчик сидел рядом на стуле, держа в руках стакан воды. Генри Салливан ненадолго отъехал за продуктами в город и попросил сына посидеть с матерью. Говорила Кора в последнее время мало, собственный голос ударами стучал в её голове и разливался болью. Но тогда она повернулась к Брету, долго смотрела на него недвижимыми глазами, а после прошептала:
— Наклонись ко мне, Брет. Трудно говорить.
Брет спрыгнул со стула, встал на колени рядом с кроватью.
— Я боюсь остаться один.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Ты можешь не бояться. Они позаботятся о тебе. Они посеяли зерно боли во мне, чтобы вырастить правильные мысли в тебе, малыш. Они следят за тобой. Учат через меня. Через боль.
— Кто?
— Ты очень важен, Брет. Выслушай меня. — Она издала какой-то свистящий звук, и мальчик почувствовал сахарный аромат. Кора набрала воздух: — Ты должен кое-что сделать для Них. Ты почувствуешь, когда будет нужно. Они возникнут в твоей голове и позовут…
— Мам?
И тут Кора, будто очнувшись, приподняла голову с подушки и быстро сказала своим обычным, здоровым голосом:
— Брет, я продержалась один месяц с этой болью. — Она приложила ладонь к виску и поморщилась. — Боль разрывала мою голову изнутри, и ты слышал, как я кричала по ночам. Должен был слышать. Но твоему отцу придётся хуже, ты поймёшь это позже. Генри Салливан привык скрывать свои чувства, но его боль будет сильнее. — Она положила руку под левую грудь. — Здесь всегда больнее. Будь с отцом, не давай ему оставаться одному и… — Голос вновь изменился: — И всегда помни о Них. Они возникнут в твоей голове так же неожиданно, как опухоль — в моей, и позовут. Будь готов, Брет, ты должен помочь Им.
Пробормотав последнее слово, она с молниеносной скоростью впилась ногтями себе в виски. Вены на руках взбухли, пальцы царапали голову, раздирали до крови лоб. Яростный крик сорвался с губ Коры Салливан. Мальчик отпрянул, упав на пол. Какое-то мгновение его мать билась в судорогах, неестественно выгибалась, плакала, стонала, а потом неожиданно резко повернулась к Брету и уставилась на него. Струйки крови медленно стекали со лба на подушку. Салливан-младший понял, что она смотрит не на него, а сквозь него.
***
Когда тело жены Генри, помолившись, предали земле, подошла к концу первая глава жизни Брета — «До» и началась вторая — «После».
Это «После» было самым трудным в жизни Брета. Ему шёл девятый год, и он лишился не только матери, но и отца. Все, кто знал Генри, уже через месяц после смерти Коры забыли, как тот выглядел. Прошлый Генри исчез; его сменил новый — угрюмый, молчаливый. Салливан-старший много пил, а по ночам кричал громче своей покойной супруги в моменты её самых острых головных болей. Ему снился кошмар, каждый раз один и тот же: Кора с расколотой надвое головой. Во сне Генри хотел бежать, но воздух был вязким, как мёд. Мёртвая жена медленно приближалась к нему, из трещины в черепе сочилась густая чёрная жижа, скальп висел комком слипшихся волос на плече. Глаза недвижимо смотрели на хозяина сна. Кора протягивала руку и говорила разорванными губами:
— Милый, смотри, что я нашла. Это плод нашей любви.
Когда она разжимала ладонь, перед его лицом всегда оказывался бесформенный окровавленный предмет. Генри знал, что это такое, потому что предмет всегда был одного размера. С лимон.
Но разорванные губы Коры убеждали в обратном:
— Это Сладкое Облако. И я хочу, чтобы оно растаяло под твоим языком, Генри.
Брет слышал, как отец кричал по ночам. Кашлял, чавкал, давился и кричал. В голове ребёнка формировался новый образ отца, он медленно собирался из воспоминаний.
Генри, схвативший за лацканы халата доктора.
Генри, произносящий нехорошие слова.
Генри, орущий по ночам.
Генри, бессмысленно бродящий по дому в алкогольном опьянении.
Этого Генри Брет сторонился весь девятый год своей жизни.
Их двухэтажный дом покрылся пылью, кухня была заставлена продуктами быстрого приготовления и банками из-под пива. Когда на столе собирался ворох грязной посуды, Брет вставал перед раковиной и, вооружившись губкой с мылом, наводил порядок. Весь год он питался чем попало и никогда не решался попросить отца что-нибудь приготовить. Более того — Брет никогда не заговаривал с отцом о еде и всегда избегал встречи с ним на кухне, потому что он помнил ночные крики. Чавканье и вопли, раздающиеся из комнаты Салливана-старшего, когда тот просыпался после очередного кошмара:
— Не заставляй меня жрать свою боль! Убирайся, ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!
Именно в этот период жизни Брет начал писать рассказы. Мальчик часто скрывался от отца на чердаке. Нет, Салливан-старший не бил сына и никогда не повышал на него голос, но от этого становилось только хуже. Брет боялся большой молчаливой тени с бутылкой, бессмысленно бродящей по дому, не замечающей ни его, ни беспорядка, ничего вокруг.
Салливан-младший нашел убежище от большой тени. Дом был построен недавно, и чердак ещё не обрёл характерного для чердаков запаха плесени с пылью; не было на нём и хлама, только обрезки стройматериалов, две коробки с гвоздями, старая печатная машинка «Ундервуд» и большая стопка пожелтевшей писчей бумаги.
У «Ундервуда» была своя история. В то время, когда Генри работал краснодеревщиком, его жена подрабатывала на дому — печатала на этой машинке для сотрудников кафедры английского языка экзаменационные билеты, расписание уроков, рабочие заметки по лекциям, проверочные работы. Некоторым из них она даже перепечатывала романы. За работу платили немного — тридцать долларов в неделю, но жена Генри не могла выйти на полноценную работу из-за маленького Брета, а перепечатка рукописей позволяла совмещать два дела сразу. В те дни семья Салливанов была рада любому заработку. Именно эта печатная машинка Коры стояла на чердаке. Брету она пригодилась.
В небольшом помещении под крышей дома всегда было душно и жарко, но здесь никогда не было страха. Большая тень никогда не забиралась сюда. С освещением проблем тоже не возникало. Вся электропроводка шла через чердак, и Генри во время строительства дома не посчитал лишним повесить под низким потолком одну лампочку. На чердаке стоял аромат свежеспиленного дерева, что оживляло в памяти Брета воспоминания раннего детства, то время, когда его отец сидел на диване и выстругивал финским ножом торцы мебели, а мать читала, устроившись на полу, одной рукой держа книгу, второй — нежно обхватив колено мужа. Брету было спокойно здесь, он чувствовал себя защищённым. И в этой удушливой жаре, словно пропитанной смолой, начали рождаться его первые рассказы.
Поначалу Салливан-младший просто печатал на бумаге слова, бессвязные предложения. Ему нравился процесс — пощёлкивание клавиш под пальцами успокаивало. Затем он начал связывать текст сюжетом, выдумывать мистических существ, прорабатывать характеры персонажей. Это увлечение забирало Брета из реальности. Засев под крышей дома, мальчик как сумасшедший стучал по клавишам старого «Ундервуда», смахивал пот, струящийся с кончика носа на бумагу, дышал смолой, но мысленно находился в другом месте, в других местах. Где не было большой тени.
Девятилетний Брет был счастлив — настолько, насколько он мог быть тогда счастлив.
17
Шоссе I-93N
Мотель «Хижина Элроя»
— Другие места, — говорит Брет стенам мотеля.
Эти слова выкидывают его из воспоминаний. Салливан морщится. На прикроватном столике жёлтым светом горит ночник. Волна алкогольного опьянения уходит, обнажая реальность. Брету это не нравится.
— Трезвым в другие места не попасть.
Он задумывается, как исправить ситуацию, и решение приходит почти сразу. Лицо озаряет блаженная улыбка.
— Два дела сразу, — говорит он. — Вот что мне нужно. Старая алкогольно-писательская школа.
Брет выходит из номера и направляется на первый этаж. Он хочет забрать из машины пиво и рукопись.
На ночь мотель закрывается. «Чтобы какой-нибудь психопат-охотник не забрёл и не перестрелял всех» — так управляющий мотеля обрисовал повод закрытия. Но каждый клиент бородача Элроя вместе с ключом от своего номера получает и ключ от входной двери. Таким образом «Хижина Элроя» никого не держит в ночном заключении и сохраняет безопасность. Брет крутит на пальце кольцо с двумя ключами.
— Алкоголь и рукопись, — бормочет он себе под нос.
Одновременно пить и работать над книгой Салливан не считает дурным тоном. Незнающий может назвать это «несерьёзным отношением к делу». Брет называет это «два дела сразу».
Писать рассказы он начал в девять лет, писательство олицетворяло спасение в самый тяжёлый период его жизни — Брет не может относиться к писательству несерьёзно. Дело в том, что спасение это рождалось в удушливой жаре и тягучем запахе смолы; на чердаке от высоких температур мозг мальчика всегда был как в тумане. Именно в этом полуобморочном состоянии рождались идеи, он находился за гранью реальности, а по ту сторону писать было проще. В других местах всегда проще. Со временем Брет научился имитировать чердачную атмосферу. «Алкоголь и рукопись» — это взрослая интерпретация «чердака и рукописи».
Салливан выходит на улицу, его окутывает прохлада. До восхода солнца ещё далеко, вокруг мотеля царит мрак. Поют цикады. В глубине леса ухает сова. Под уханье совы Брет вспоминает, что забыл ключи от «Шевроле» у Пола в номере.
— Твою мать! — выкрикивает он.
И сразу получает ответ.
— Твою мать! — голос Пола. — Я чуть не обделался от страха, — раздаётся с автостоянки мотеля.
— Пол, это ты? — уточняет у темноты Брет.
— Нет, это человек с голосом Пола.
Брет направляется на звук.
Добрая половина Кауфмана скрылась в багажнике «Шевроле». Он что-то ищет.
— Помочь? — интересуется Брет.
— Нет, — раздается из недр. — Здесь темно, но ориентир у меня есть — металлическое и цилиндрическое.
— Значит, нас привёл один зов.
— Зов Хмельного Джо.
Пол наконец извлекает своё туловище из багажника, держа в руках упаковку с пивом. От шести банок в ней осталось четыре.
Кауфман следит за взглядом друга.
— Я появляюсь здесь не в первый раз, приятель. Ночь вышла долгой, парочку я уже пригубил в одиночестве. — Он отдаёт ключи от машины Брету. — Держи, может, это меня остановит.
Салливан берет ключи.
Пол вытаскивает из упаковки пару банок и протягивает остальное Брету. Через полиэтилен чувствуется прохлада алюминия. Ночной перепад температур сделал своё дело.
Кауфман вскрывает банку, делает глоток, хочет закрыть багажник, но Брет останавливает его:
— Мне нужна моя сумка.
— Там есть что покрепче?
— Это вряд ли, — Салливан качает головой. — Я пишу по ночам, работаю над книгой.
— Серьёзно? Настоящий роман?
— Пока только рукопись. — Брет наклоняется в багажник «Шевроле».
— Дай взгляну.
Салливан достаёт стопку из ста шестидесяти листов А4 и протягивает Полу.
— Здесь первая половина, взял в дорогу редактировать.
Пол взвешивает:
— Вот это кирпич! Ты не говорил, что пишешь. Но я помню истории, которые ты рассказывал нам в детстве. Хорошие истории. Ты их рассказывал, даже когда мы удирали от медведя в лесу.
— На то были причины.
— И давно ты пишешь? Уже издавался или пока только в стол?
— В Weird Tales за декабрь прошлого года был напечатан мой рассказ «Хранители Красного Короля».
— Тот самый медвежий рассказ?
— Переработанный, но да. Тот самый.
— Мужик, наша прогулка по лесу попала в Weird Tales! Это же кит литературных журналов. Мы теперь самые известные тинейджеры-лесовики! А сейчас ты пишешь толстенную книгу? Хочешь стать профессиональным писателем? Автографы, наркотики, шлюхи?
— Я хочу стать богатым писателем.
— Не в деньгах счастье, слышал?
— Да. Какой-то нищеброд сказал.
— Я серьёзно, — но Пол улыбается, делает большой глоток пива, затем ещё один.
— Я тоже, — Брет не улыбается. — Деньги в моём случае — это путь к счастью. Они позволят мне тратить время не на картофель, а на писательство. Не в деньгах счастье, но счастлив тот, кто использует деньги для достижения своего счастья.
— Махатма Ганди?
— Брет Салливан.
— О себе в третьем лице говорят только идиоты.
Брет в знак согласия закатывает один глаз и трясёт головой как умалишенный.
Пол допивает банку, сминает и направляется за машину:
— Мне нужно уединиться. Эта хмельная жижа ненавидит замкнутое пространство.
— «Из бутылки — пеной, из желудка — членом».
— Брет Салливан?
— Махатма Ганди.
— Больше похоже на какой-то пацанский цитатник.
— Ганди тоже когда-то был пацаном.
***
Брет возвращается в номер. Он растягивается на кровати с рукописью в одной руке и банкой пива в другой. Банка пшикает ключом, большой глоток алкоголя растекается по желудку, и тело окутывает тепло. Это билет в другие места. Туда, где ему было девять. Туда, где ему исполнилось десять. Туда, где жизнь резко изменилась, но теперь — в лучшую сторону.
В 1995-й.
18
Окрестности Грейнтс-Хилла
За несколько лет до событий на шоссе I-93N
На десятый год жизни Брета выпало много перемен. У него появились друзья — Гарольд и Пол, одиночество закончилось, картофельное поле превратилось в Угодье Дружбы, боль от потери матери притупилась, не ушла окончательно, но стало легче, в этом году Брет познакомился с лесом и Львиной Струёй, научился работать столярным ножом, но переломным моментом стало другое, то, что спровоцировало все остальные перемены, — возвращение прежнего Генри Салливана.
Когда со смерти Коры прошел год и Генри вместе с сыном, возложив цветы у надгробного камня, вернулся домой, Брет услышал то, что уже успел забыть, — трезвый голос отца.
— Мне нужно с тобой поговорить. — Генри сидел на крыльце дома, прямо на пыльных ступеньках, и отрешённым взглядом смотрел на облака.
Брет застыл на месте.
— Садись, — отец похлопал рукой справа от себя. — Не бойся.
Брет не боялся, но медлил. Салливан-старший не торопил события. Ждал. И когда Брет сел рядом, продолжил:
— Мир взрослых — большая куча дерьма.
Брет кратко, но уверенно кивнул.
— За то, что случилось, ты можешь ненавидеть меня. Я бросил тебя в трудное время, думал только о себе, и этот факт вряд ли понравился бы твоей матери. — Генри вздохнул, было видно — разговор даётся ему тяжело. Серьёзные разговоры всегда давались ему тяжело. — Я любил твою маму, но не сделал для неё ничего, кроме как «купить сахарную вату на палочке за двенадцать центов». Перед смертью она попросила заботиться о тебе, но вышло наоборот. Гордость и стыд — вот что у меня есть на сегодня. Моя главная ошибка после смерти Коры — это забыть, что я не один, что нас двое. Думаю, с этого стоит начать. — Генри Салливан протянул огромную ручищу мальчику, сидевшему рядом с ним, и раскрыл ладонь. Брет хотел плюнуть в неё, выкрикнуть пару грязных слов, но ребёнка в нём пока было больше, чем подростка. Брет сжал отцовскую ладонь.
Уже после притупилась боль от потери матери, появились Гарольд и Пол, Львиная Струя, Угодье Дружбы, лес, флот. Сначала было это рукопожатие.
Но проблемы не закончились. Картофельное поле пришло в упадок — за последний год никому не было дела до гектаров вспаханной и засеянной земли, в 1994-м проблем хватало и так, но в 1995-м этот вопрос надо было решать, Салливаны могли лишиться земельного участка, судебный процесс по отчуждению собственности за долги уже мелькал на горизонте. Прошлогодний урожай принёс лишь убытки, и Генри не имел возможности нанять нужное количество работников, почти все земельные работы приходилось выполнять вдвоём.
После ежедневной восьмичасовой обработки поля под палящим солнцем Брет отдыхал по-своему — печатная машинка теперь стояла на столе в его комнате. Генри серьёзно отнёсся к новому увлечению сына и лично помог ему спустить тяжёлый «Ундервуд» с чердака. А в конце каждого месяца Салливан-старший заезжал в магазин канцелярских товаров и покупал пачку самой лучшей писчей бумаги. «Суки Белоснежки» — так Генри называл пять сотен листов в упаковке.
Писал Брет много и быстро. Сук Белоснежек хватало ровно на месяц. Он работал на картофельном поле, помогал по дому, писал рассказы, создавал с Полом и Гарольдом флот (отец обучил его мастерству работы с ножом и деревом) — каждый день Брета был распланирован по минутам.
Полное восстановление Угодья Дружбы и частичное восстановление семейного бюджета затянулись до 2000 года. А в 2001-м, когда Брету исполнилось шестнадцать, отцы Пола и Гарольда предложили Салливану-старшему объединиться и открыть свой собственный бизнес в Нью-Йорке. Компания по поставке кованых изделий.
Предложение казалось выгодным, но в то же время рискованным. Выгода и риск всегда идут парой, но чаще всего в бизнес-планах первое остаётся на бумаге, а второе — на деле. Генри ничего не понимал в кованых изделиях, он хорошо знал дерево, хорошо знал землю, но не железо. Любой посетитель ежегодной ярмарки в Грейнтс-Хилле подтвердил бы это — его картофель стал эталоном качества. Отцы Пола и Гарольда не так давно начали заниматься фермерством, и если бы прогорели, то потеряли бы не так много, как потерял бы сам Генри. Непростое решение. Салливан-старший взвесил все «за» и «против» и сказал — нет. Нет — по многим причинам, но одна из них была личного характера: ферма напоминала Генри о жене, она была их общей мечтой. Генри не рвался в Нью-Йорк, ему нравилась жизнь в километре от леса и в трёх — от Грейнтс-Хилла. Что касается Брета, тот тяжело перенёс расставание с друзьями, но отцовское решение поддержал. Мальчик стал подростком, Генри понимал переходный возраст сына и возникшую проблему общения с ровесниками, и на следующий день, когда родители Пола и Гарольда собрали вещи и увезли детей в Нью-Йорк, он постучался в комнату Брета.
— Тебе тяжело? — начал Генри.
— Нет, — соврал Брет.
— Мы можем догнать твоих друзей, до Нью-Йорка всего пара дней езды, только скажи, и мы тронемся в путь. Глазами хлопнуть не успеешь. Компания по поставке кованых изделий… Чушь, конечно. Но попробовать можно.
— Всё нормально.
— Ты уверен?
— Да.
Салливан тоже кивнул, одобряя твёрдость решения сына.
— Если это окончательный ответ, то мне не остаётся ничего другого. — Он кинул Брету ключи от своего «Шевроле Субурбан» 1986 года выпуска. — Забирай.
Брет молча открыл рот. Ключи пролетели мимо и упали на пол. Салливан покачал головой.
— С такой реакцией из тебя получится плохой водитель.
— Ты серьёзно? «Шевроле»? Мой?
— Брет, в твоём возрасте есть две проблемы — машины и девочки. Я сейчас решил обе.
Брет захлёбывался от восторга.
— Я ведь не могу…
— Можешь. В Грейнтс-Хилле достаточно шлюшек. Давай на улицу, вкратце объясню, зачем нужны педали и рычаги в этой куче металла.
19
Шоссе I-93N
Мотель «Хижина Элроя»
Брет делает ещё пару глотков и сминает опустевшую банку отточенным ударом в колено. Он улыбается. Берёт вторую с прикроватного столика и, прежде чем открыть, думает: «Небольшие проблемы». Мысль как молния вспыхивает в голове и высвечивает следующий этап его жизни. Улыбка уходит с лица. Он медлит, крутит в руках пивную банку, наслаждается её прохладой, весом, бульканьем внутри. Ключ…
Небольшие проблемы
…пшикает, и воздух наполняется манящим ароматом солода.
— К чёрту, — говорит он и делает пять больших глотков, опустошает банку до половины. Этот залп заставляет молнию в голове…
НЕБОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ
…сиять ярче. Электризовать на полную мощь.
Как в 2003-м.
20
Окрестности Грейнтс-Хилла
За несколько лет до событий на шоссе I-93N
Небольшие проблемы начались в 2003-м, когда Брету исполнилось восемнадцать лет. Нет, они не коснулись его полового созревания. Дело было в другом. Острого вопроса «найти девочку» у Брета никогда не возникало. Уже с шестнадцати лет «Шевроле Субурбан» стал порталом в мир удовольствия и похоти Грейнтс-Хилла, а заднее сиденье джипа — Софой-трахалкой, так Брет окрестил место проведения всех своих городских вакханалий. Девушки Грейнтс-Хилла были красивыми и сговорчивыми. Брет не хотел серьёзных отношений, а с несерьёзными у него проблем не возникало — Софа-трахалка не пустовала.
Небольшие проблемы пришли с другой стороны.
«Шевроле Субурбан» переносил Брета не только в мир сексуальной, но и в мир алкогольной эйфории.
Старина Ллойд — бармен городка — стал проводником в этот мир, а его бар «Рок-н-ролльные небеса» — главным портом.
«Есть такие порты, — как-то сказал Брету один из завсегдатаев «Рок-н-ролльных небес». — Они манят своим тёплым свечением неоновых вывесок, холодным пивом и скользкими девками. Оазисы трудных дней. Там все знают, что ты хорошо поработал и тебе нужно хорошо отдохнуть. Есть в этих местах что-то магическое, например, купленная доброта, которая за деньги готова даже притвориться бесплатной».
Каждый вечер после рабочего дня, проведённого за обработкой картофельного поля и печатной машинкой, Брет плыл в этот спасительный порт на своём ветхом корабле с надписью «Шевроле» на борту. Он, как измученный рулевой, хотел одного. Нет, в первую очередь не женщин. Молоденькие красотки с упругими задницами — это хорошо, но потом. В первую очередь Брет хотел выпивки и атмосферы. Старина Ллойд умел налить первое и создать второе. Каждый день он стоял за барной стойкой, ждал; в том числе он ждал Брета. В этом заключается работа бармена — налить и поговорить. В маленьких городках вроде Грейнтс-Хилла нет психологов, там есть Ллойды.
— Добрый вечер, мистер Салливан, Вам как обычно? Что случилось? Правда? Расскажите подробнее.
Худощавый старик со спокойным голосом, всегда слезящимися серыми глазами и застывшей галантностью на лице. Он был неизменно одет в белоснежную рубашку и чёрную жилетку, подчёркивающую идеально ровную осанку. Ллойд открыл «Рок-н-ролльные небеса» ещё в 1978-м и разливал выпивку всему Грейнтс-Хиллу уже третий десяток лет подряд. Он знал историю города, он знал историю каждого жителя города. Он был отцом города, спаивающим своих детей. Уже тогда его прозвали Старина Ллойд. Название бара Старина Ллойд не менял с того же года.
Рок-н-ролльные небеса
Вывеска с неоновым облаком над буквами выглядит нелепо, но когда открываешь дверь, всё встает на места. Ллойд — большой поклонник рок-н-ролла. На виниловом проигрывателе под мягкое потрескивание иглы поёт Кэсс Элиот на пару с Джими Хендриксом. Главный коктейль заведения — «Буги-вуги» (виски — 35 мл, вермут — 30 мл, ликер — 6 мл, абсент — 3-5 капель). Все стены завешены фотографиями в деревянных рамах, массивных и благородных, как гробы: Лизард Кинг, Элвис Пресли, Дженис Джоплин — они улыбаются посетителям со стен, большинство — чёрно-белыми губами. Здесь и Слим Харпо (застыл с прищуренными глазами), и Фредди Меркьюри (застыл с поднятой рукой), и Рик Нельсон (застыл в прыжке над сценой). Лучшие кадры. Лучшие моменты. Все мертвы.
«Рок-н-ролльные небеса» — это мемориальная доска размером с целый бар.
Завсегдатаи знали, когда нужно приходить: воскресенье, полночь. Именно в это время Старина Ллойд откупоривал литровую бутылку виски (чаще всего дешёвого, но крепкого) и разливал бесплатную выпивку по рюмкам всем желающим. Когда толпа, крича, поднимала рюмки над головой, Ллойд говорил тост, каждый раз один и тот же, не считая единственной замены: «Выпьем за Боба Сигера (или за Лору Ниро, или Джона Леннона, или Айка Тёрнера, или Нила Янга, или Смоки Робинсона), упокой Господь его душу на рок-н-рольных небесах». Добрая половина бара не знала, о ком речь; четверть — где-то что-то. Пили все.
Брет познакомился с Ллойдом, опробовав первую в своей жизни кружку пива. В глазах потемнело, голова закружилась. Хозяин бара в этот момент натирал бокалы и наблюдал за новым клиентом. На виниле играл Рой Браун.
— Ваша первая, мистер Салливан?
— Всё верно.
— Поздравляю. Для моего бара это честь.
— Для меня честь потерять девственность под Роя Брауна. Это хорошо. Ту, другую, я, потерял под Келли Кларксон. Ничего хорошего.
— Главное — атмосфера, — тактично согласился Ллойд и указал на опустевшую кружку: — Ещё одну?
Ллойд увидел в Брете человека, знающего толк в хорошей музыке. Бармен знакомится со всеми — такая у него работа, но Брет Ллойду в самом деле понравился, с ним было о чём поговорить. Это были настоящие разговоры, а не о болтовня о погоде. Ллойд никогда не зазнавался своим «мудрым» возрастом и просил звать его просто Ллойд, но сам всегда галантно обращался к Брету «мистер Салливан». Это льстило Брету, срезало возрастной барьер.
С этого дня Салливан появлялся в «Рок-н-ролльных небесах» каждый вечер. Сначала по одной кружке пива, после — по две. Брет дал им название — Небольшие Проблемы, а он давал название всему, к чему привязывался.
— Ллойд, — говорил Брет, укладывая десятидолларовую купюру на барную стойку, — думаю, сегодня мы начнём с двух. Будь добр, наполни мне две Небольшие Проблемы. Я их решу.
Первую кружку Брет выпивал залпом, вторую смаковал, затем продолжал одну за другой с интервалом в двадцать минут. В конце концов, за вечер Брет просил по десять Проблем, и Ллойд под свой неспешный разговор наполнял их до краёв.
Был ли Ллойд плохим человеком с корыстными целями? Приучить Брета к выпивке, нажить очередного постоянного клиента, больше заработать. Ответ однозначный — нет. Люди говорили, что сам Рэндольф Скотт приезжал к нему на своём легендарном «Линкольне» чёрного цвета и предлагал круглую сумму в обмен на заведение, но старик сказал ему: «При всём уважении, мистер Скотт, что тогда буду делать я? У меня станет много денег, но не станет любимого места. Я слышал, один человек продал душу… Но чтобы продать бар?»
Старина Ллойд не стал бы менять алкогольную зависимость Брета на дополнительную прибыль бара, деньги его мало заботили. Но проблемы у Брета появились. Салливан недооценивал их, отнекивался, давал уменьшительные названия, но они становились всё больше и больше.
— Мне как всегда, Ллойд. Две.
— Рад снова видеть вас, мистер Салливан.
Они разговаривали не только о музыке. Речь шла абсолютно обо всём: стихи Алена Гинсберга и Гэри Снайдера, смерть Коры Салливан и боль, нервная система, религия, управление массами, психология, твёрдая научная фантастика… именно эти разговоры посеяли зерно, породившее теорию (рассказанную Полу и высмеянную Гарольдом в «Кафе жены Боба»). Теорию о том, что планета Земля — огромный завод, построенный Высшим Разумом для достижения некоего «конечного продукта». Завод, люди на котором — всего лишь шестерёнки, беспрерывно работающие на ВР, иногда приходящие в износ, иногда рождающиеся уже с браком.
Разговоры шли от одной темы к другой. Печатная машинка и Суки Белоснежки тоже входили в меню диалога. Это поясняло уже красноречивее любых слов: Брет доверял Ллойду. Он рассказал ему, что пишет, ещё до продажи «Хранителей Красного Короля», а до письма от главного редактора Weird Tales никто, кроме Салливана-старшего, не знал Брета как писателя. Свой талант Брет предпочитал держать зашторенным, раз за разом прокручивая в голове собственное правило: «Ты — никто, и тебя никто не будет воспринимать всерьёз как писателя, пока тебя не издадут; до этого ты всего лишь неудачник, переводящий бумагу и захламляющий ниши стопками. Прими это. Тогда станешь писателем».
Брет доверял Ллойду, но только ему — за барной стойкой не должно быть никого. Тогда Салливан говорил. В один из таких безлюдных вечеров между ними произошёл разговор на тему того, что Брет перебирает с алкоголем. Разговор начал сам Брет.
— Ллойд, объясни мне одну вещь. — Он сидел на высоком табурете, верхней частью тела расплывшись по барной стойке. В животе гуляли пять литров пива. — Я здесь появляюсь часто и напиваюсь тоже часто. Согласен?
Ллойд натёр бокал и перекинул белоснежное полотенце через плечо. Он обдумал слова Брета, после чего уклонился от ответа:
— Мистер Салливан, мы оба знаем, что ваши дни тяжёлые. Работа на ферме, писательство, смерть матери — это всё непросто. Особенно если сочетать.
— Нет, Ллойд, — губы Брета изогнулись в пьяной улыбке. — Я не об этом хотел говорить, не о тяжёлых днях. Они у всех здесь тяжёлые, твои в том числе. Но пьяным я тебя не видел, что-то подсказывает — и не увижу. Небольшие Проблемы — это моя личная слабость, серьёзный недостаток. Но сейчас не об этом. Ты знаешь, что перед «Рок-н-ролльными небесами» стоит красный «Шевроле Субурбан» моего отца?
Ллойд кивнул.
— Мой отец, Генри Салливан, — хороший человек. Не мне рассказывать тебе об этом, ты отлично знаешь его. В общем, отец подарил мне эту машину, и теперь я на ней езжу. Иногда пьяным. И вот о чём я хочу спросить тебя, Ллойд: когда к тебе приезжают клиенты вроде меня — на машинах, ты просишь их отдать ключи, а уже после, убрав ключи в ящик под барной стойкой, наливаешь выпивку, столько, сколько они попросят. — Брет остановился, набрал воздуху, чтобы сдержать икоту, затаил дыхание и, досчитав до десяти, продолжил: — Но если они напиваются в хлам и требуют ключи обратно, ты говоришь: «Нет, вам не стоит садиться за руль в таком состоянии, приходите за машиной завтра». — Брет глотнул пива. — Знаю, ты считаешь меня хорошим другом, как, собственно, и я тебя, но, чёрт, «выпивка, руль — плохое сочетание» — это твои слова, ты их всегда повторяешь. Но никогда — в мой адрес. Ты не просил у меня ключи от машины, даже когда мы были мало знакомы. Вот об этом я хотел поговорить. Почему?
Старик спокойно смотрел Брету в глаза. Что-то таинственное было в этом тихом взгляде, в этой идеальной осанке, в этом человеке. Что-то пугающее. Внешность Ллойда всегда напоминала Брету подарочную коробку от винтовки: лощёная и аккуратная, а внутри — смерть.
Не дождавшись ответа, Брет осторожно продолжил:
— Как-то раз мы обменялись воспоминаниями о трудных этапах жизни. Я рассказал про мать и злокачественную опухоль мозга, ты рассказал про жену и одного человека, который «сочетал выпивку, руль». Все знают о случившемся с твоей женой, Ллойд, и все знают, что ты сделал с ним. Лично мне ты этого не рассказывал, но я слышал — Грейнтс-Хилл мал для секретов, особенно для больших.
Влажные серые глаза Ллойда не двигались, бесцветно смотрели на Брета. А Салливан всматривался в них и не мог поверить, что такое возможно. Чтобы…
удары железным прутом, всплески крови
…Старина Ллойд?
Здравое мышление отказывалось верить, но воображение, бесконечно точащее своё остриё за Суками Белоснежками, впрыскивало рассказы жителей в мозг Салливана, создавало яркую картину, и эта картина плавала перед его глазами сейчас даже в более ярких тонах, чем у очевидцев происшествия тогда.
Взгляд Ллойда оставался мирным, но воображение Брета вскрывало подарочную коробку и доставало винтовку наружу.
***
Жену Ллойда сбили насмерть в 1967 году.
Ллойд — тридцатичетырёхлетний мужчина, — растянувшись на диване, слушал по радио интервью с Элвисом Пресли. Шло обсуждение первого сингла That’s All Right (с Blue Moon Of Kentucky на обратной стороне), когда на улице, в нескольких метрах от дома, оборвалась жизнь его жены. Визг тормозов, крик, глухой удар. Будто кто-то резким движением опрокинул металлический стеллаж с мешком крупы. Когда Ллойд выбежал на улицу, всю подъездную дорожку их дома уже залила кровь. В центре этой лужи лежало то, что мгновение назад олицетворяло самую красивую женщину, по мнению Ллойда, — он даже не стал прощупывать пульс: когда видишь такое, задумываться о первой помощи бессмысленно. Даже под действием адреналина и шока Ллойд понял: ей уже никто не поможет. Он направился к автомобилю, который закончил своё торможение железобетонным фонарным столбом. Ллойд хотел оказать первую помощь тому, кто в ней, скорее всего, ещё нуждался. Толпа, собравшаяся вокруг, бездействовала, но Старина Ллойд уже тогда отличался рациональным острым мышлением. Он распахнул автомобильную дверцу со словами:
— Все в порядке, я помогу… — и замолчал.
Из кабины несло спиртным. Пьяный водитель вывалился на подъездную дорожку и, размахивая руками, заплетающимся языком начал рассказывать что-то о «проклятой суке, бегущей куда не надо». Ллойд сделал шаг назад, посмотрел на останки жены, на ползающего водителя, затем на собравшихся вокруг людей; он легонько улыбнулся им, будто хотел приободрить, и сказал:
— Выпивка, руль — плохое сочетание.
После этого Ллойд двинулся обратно, к крыльцу своего дома. Толпа молча переводила взгляд: то на пьяного водителя — с отвращением, то на жену Ллойда — с ужасом, то на самого Ллойда — с любопытством. Ллойд подошел к дому и вытащил железный прут (метровый кусок арматуры) из-под крыльца. Он всегда складывал там обрезки от стройматериалов. «Когда-нибудь пригодятся», — говорил он жене.
Пригодились.
— Выпивка, руль, — повторил Ллойд уже громче, — плохое сочетание. — И направился к ползающему около автомобиля человеку.
Толпа следила за медленным, уверенным шагом. После — за ударами.
Старина Ллойд сделал своё дело, и никто ему не помешал. Абсолютно никто не сомневался в рациональности его мышления. Суд маленького городка отличается от суда Большого Города. Здесь все друг друга знают. Ллойд хороший парень — это знали свидетели, это знала медкомиссия, судья тоже об этом знал. «Убийство водителя» переименовали в «автомобильную аварию с надругательством над трупом в состоянии аффекта». Ллойд получил три года условно.
***
Пьяный Брет, сидя за барной стойкой, вглядывался в серые, немного влажные глаза и, несмотря на девятую по счёту Небольшую Проблему, начал трезветь. Не сказал ли он чего лишнего этому человеку?
Напряженная пауза закончилась.
— Мистер Салливан, вы разве не помните? Мы уже говорили на эту тему.
Брет облегчённо выдохнул, услышав привычный, галантно-спокойный выговор Ллойда. Этот парень на его стороне.
— Либо алкоголь пробивает в моей памяти дыры, либо мы ходили вокруг. — Брет осмелел: — Сейчас я хотел бы услышать ответ на конкретный вопрос, Ллойд. Почему ты не забираешь у меня ключи от машины? Почему ты делаешь для меня исключение даже после случившегося с твоей женой?
Старик кивнул, в этом кивке читалось понимание.
— Вы правы в двух вещах, мистер Салливан. Первая: мы ходили вокруг. Вторая: пора ответить на ваш вопрос. Я не люблю секреты
— А я ненавижу секреты. — Брет улыбнулся. Он уважал Ллойда. Больше — он любил Ллойда. И город попал точно в десятку, окрестив Старину Ллойда хорошим парнем.
— Помните, мистер Салливан, наш разговор как-то зашёл про войны, теракты, убийства и прочие… — бармен нахмурился, подбирая нужное слово, — болезни человечества?
Брет кивнул.
— В нашей теории мы называли убийц Бракованными Шестерёнками Завода Земли. Либо они рождаются больными жаждой убийства, либо болезнь появляется уже в течение самой жизни. Это неважно, главное, что брак есть, и он разрушает Завод Землю. И Высшему Разуму, как какому-то технику, приходится справляться с возникшей проблемой — уничтожать Бракованные Шестерни, чтобы спасти механизм в целом. Для этого ему нужны инструменты.
Ллойд бросил оценивающий взгляд на Брета, облокотившегося на барную стойку.
— То, что я вам сейчас рассказываю, мистер Салливан… Это скорее напоминает научную фантастику, но, как мне кажется, я близок к истине. Надеюсь, это твёрдая научная фантастика. Ведь полёт на Луну до полёта на Луну тоже считали фантастикой, а Рэя Брэдбери, описывающего это событие в своих книгах, — глупцом. Верно, мистер Салливан?
Тот кивнул:
— Верно, Ллойд. Твои теории движутся в нужном направлении.
Ллойд продолжил:
— Изначально Бракованных Шестерёнок не так много, но со временем они заражают всё вокруг, словно чума. Яркий пример брака — Адольф Гитлер. Я не зря назвал жажду убийства болезнью, так оно и есть, инфекция поражает всех вокруг, и чтобы предотвратить массовое заболевание, нужно пресечь инфекцию на корню — уничтожить источник. Если бы Гитлер утонул в детской ванночке по неосторожности матери, то Второй мировой не случилось бы; убрать всего лишь одну константу. Но для этого, как я уже говорил, Высшему Разуму нужны Инструменты.
— Инструменты?
— Именно, мистер Салливан. Инструменты, при помощи которых ВР уничтожает массовых убийц на раннем этапе. Высшему Разуму нужны люди, которые будут нейтрализовать источники эпидемии, «топить» её до того, как она начнет инфицировать других. И один из этих Инструментов сидит прямо передо мной.
Брет какое-то время хлопал глазами и переваривал информацию, опрокинутую на него, после чего поднял руки ладонями к Ллойду:
— Постой. Неожиданности плохо влияют на пьяных людей. Ты только что назвал меня Инструментом Высшего Разума? Кувалдой, при помощи которой вышибают Бракованные Шестерни из механизма размером с целую планету? Я не супергерой в трико, Ллойд. Для этого есть более серьёзные люди: правительство там, военные, ФБР — их нужно использовать для таких целей. Я фермер, может быть, писатель, но не Молот Господень. И я люблю просторную одежду.
Ллойд покачал головой.
— Мистер Салливан, вы всегда отличались скромностью и идиотизмом. Я говорю не о супергерое, спасающем Землю от массовых убийц. Оставьте это сценаристам кино, у нас есть дела поважнее. — Старик перегнулся через барную стойку и полным уверенности голосом прошептал Брету: — В вас есть светлое тепло, мистер Салливан. Оно внутри вас. И оно поможет вам бороться с тёмным теплом, с Бракованными Шестернями. Я это знаю. — Он учтиво кивнул. До боли знакомый жест в до боли незнакомой ситуации заставил Брета содрогнуться всем телом.
Шёпот заверил его:
— У меня чутьё на таких людей, и от вас исходит именно оно. Тепло.
— Господи, Ллойд, это я в дерьмо, а не ты. Счет девять — ноль, где справедливость? Или это какой-то глупый розыгрыш? — Но Брет знал: это не розыгрыш. Во-первых, Ллойд не умел шутить. Во-вторых, Ллойд никогда не шутил.
Старик спокойно смотрел на него влажными бледно-голубыми глазами.
— Справедливость? По отношению к вам, мистер Салливан? Она существовала бы, если б я сошёл с ума, но это, к сожалению, не так. Я просто хочу объяснить… Объяснить, кем вы являетесь на самом деле.
— И кто я, по-твоему? Рука Высшего Разума, создающая переломы в истории? — в голосе Брета слышалась насмешка. Хорошее прикрытие для испуганного человека.
— Мистер Салливан, вы, скорее, тот, кто отвезет Бракованные Шестерни туда, где Высший Разум покончит с ними при помощи другого Инструмента, более мощного. Есть на Земле такое место для утилизации тёмного тепла, уж поверьте. И ваше предназначение — отвезти Бракованные Шестерни на бойню.
— Я должен погрузить в машину кого-то вроде молоденького Гитлера, отвезти в определённое место и ждать божественной вспышки, которая покарает будущего тирана? Бред.
Но Салливан знал, откуда такие предположения. Это были их общие доводы, итог их вечерних разговоров. Брет не ожидал, что теория перекинется на него самого, он не ожидал, что Ллойд окрестит его главным звеном, основой, доказывающей их теорию.
— Я просто отвечаю на ваш вопрос, — спокойно продолжил Ллойд. — Оповещаю.
— Нет, Ллойд. Я спросил, почему ты не забираешь у меня ключи от машины. Точка. Я не просил говорить, что от меня…
— Исходит тепло, — закончил Ллойд. — Именно поэтому, мистер Салливан, я не забираю у вас ключи. В этой жизни существуют Инструменты Высшего Разума и те, кто толкает Инструменты в нужном направлении. Помните, как мы назвали вторых?
— Регуляторы, — сорвалось с губ Брета.
— Верно. Это было основой нашей с вами теории, но теперь основа перекинулась на конкретных людей: вы — Инструмент; я — Регулятор. Моё дело подготовить вас, указать направление, пока Высший Разум точит вас болью. Всё сводится к одному. Иногда мне кажется, что и моя жена погибла только для того, чтобы я рассказал вам об этом. Звучит мерзко, но ВР хочет пропитать вас человеческой болью, жестокостью, которая порождает её. Он хочет вызвать отвращение, ярость, только чтобы в будущем вы приняли верное решение и избавили людей от новой боли, ещё более масштабной, — от Бракованных Шестерней. Высший Разум закаливает вас, мистер Салливан. Злокачественная опухоль вашей матери — это не более чем подготовка вас к большому делу…
— ЗАТКНИСЬ, СУКИН ТЫ СЫН! — Брет вскочил и хотел было схватить Ллойда за грудки, но что-то остановило его.
Генри Салливан, кричащий на доктора, который всего лишь сказал правду.
Брет опустил руки, отступил и, развернувшись, шатающейся походкой направился вон из бара. Он не хотел больше ничего слышать. Не хотел, потому что начинал верить. Несмотря на всё безумие и жестокость, слова Ллойда слишком хорошо вписывались в уже случившееся, сливались с реальностью, с жизнью Брета, с его мыслями, с тем, что иногда появлялось в его голове, как…
тепло
Брет не хотел в это верить, но в мае 2005-го ему пришлось.
После ссоры они с Ллойдом помирились уже на следующий день, сошлись на том, что не стоило обсуждать подобные темы на пьяную голову. Брет сам заявился в «Рок-н-ролльные небеса» и попросил у Ллойда прощения. Отношения были восстановлены, и больше они к этой теме не возвращались. Но в мае Брет мысленно вернулся к их разговору. Один случай заставил его это сделать. 12 мая 2005 года Брет понял, почему Ллойд никогда не забирал у него ключи от машины.
21
Окрестности Грейнтс-Хилла
12 мая 2005 года
Вечер обещал выдаться лучшим. Именно так Брет и сказал: «Сегодня будет лучший вечер в моей жизни», — когда среди груды корреспонденции и рекламных листовок он нашёл то, чего уже отчаялся ждать.
«Брету Салливану. От главного редактора Weird Tales».
В письме указывалось, что Weird Tales в конце этого года хотел бы использовать рассказ «Хранители Алого Короля». Они заплатят восемьсот долларов не за публикацию, а за согласие. Добрую половину того, что Брет зарабатывал у отца на ферме в летний сезон. Брет подписал соглашение, положил в конверт с обратным адресом и сразу отправился бросить его в почтовый ящик. В тот день он поехал к «Рок-н-ролльным небесам», чтобы провести лучший вечер в своей жизни; событие того стоило.
Брет уселся на излюбленное место за барной стойкой, вдохнул манящий аромат свежего пива, медленно провел пальцем по лакированной древесине столешницы и огляделся по сторонам: тихо, безлюдно. Всё только начиналось. Любое начало хорошо, будь то писательская карьера или грандиозная попойка. Такие моменты нужно запоминать детально, откладывать в память каждую мелочь, чтобы потом, спустя годы, смаковать послевкусие. Сегодня начинается новая жизнь, почему бы не оттянуть её начало и не насладиться затишьем?
Брет так и сделал.
Затем остановил свой взгляд на Ллойде.
— Здравствуйте, мистер Салливан. Что-то вы сегодня рано.
— Приветствую, Ллойд! Рано — значит, уже пора начинать. Верно? — А затем с огромным удовольствием выговорил: — Налей мне две покрупнее.
— Что-то случилось? — поинтересовался бармен. — Вернее, что-то определённо случилось — вы буквально светитесь изнутри. Говорите же, мистер Салливан, рассказывайте.
Брет улыбнулся и положил на барную стойку письмо от главного редактора Weird Tales — именно тем отточенным жестом, которым обычно оставлял Ллойду деньги за выпивку.
— Случилось. И я хочу, чтобы по этому поводу ты угостил меня пивом. Считай, сегодня эта бумажка вместо двадцатки. Не пятёрки, не десятки, — назидательно поднял палец Брет. — Двадцатки, Ллойд.
Старик удивлённо вскинул брови.
— Разверни, если не веришь. — Брет постучал по письму. — И может, поймёшь, откуда в юном фермере столько наглости.
Ллойд развернул. Пробежал глазами по тексту.
— Мать твою.
Немногочисленные посетители оторвались от разговоров и уставились на бармена. Не каждый день Старину Ллойда можно застать за сквернословием. Ллойд же повторил про «мать твою» ещё несколько раз. Уже громче.
— Это не двадцатка, мистер Салливан, — наконец сказал он. — Это сотка. Здесь хватит на тебя, на меня, на этого парня, — он указал на сидевшего рядом с Бретом незнакомого мужчину, — на тех двоих, — указал на парочку за столом у входа, — и на всех, кто ещё не пришел сюда. — Бармен перевел взгляд на остальных посетителей и крикнул: — Сегодня пьём за счёт заведения! За мистера Салливана и его усердие! Он извел не одну пачку Сук Белоснежек, но своего добился. За достижение цели!
Посетители не знали про Сук Белоснежек, не знали про итог усердий, это было не воскресенье и не полночь, Ллойд сквернословил, происходило что-то странное. Пили все. Незнакомые люди поздравляли Брета. Брет не возражал. Он опрокинул первую Небольшую Проблему, и лучший вечер в его жизни начался. По крайней мере, он был таковым до двух часов ночи.
К половине второго все посетители, старые и пришедшие новые, были пьяны, плечо Брета уже болело от дружеских похлопываний и поздравлений знакомых и незнакомых ему людей, а сам Брет растёкся по барной стойке в привычной за последние два года позе: пятнадцатая по счёту кружка вырубила его окончательно. К двум часам, когда ушла последняя пьяная компания, Ллойд осторожно толкнул Брета.
— Мистер Салливан.
— М?
— Я безмерно рад за ваш успех, но уже поздно. Пора домой, мистер Салливан. Завтра вас ждёт утро в новую жизнь, и, я полагаю, не стоит начинать его здесь. Место хорошее, но не в любой час.
— Ллойд, Ллойд!.. — промычал Брет и, подняв голову, неожиданно запел: — Мой славный друг Ллойд! Да здравствует победа! Сегодня нам дала сама красотка королева! Я оседлал судьбу и хорошенько вставил ей, верно, Ллойд?
Ллойд учтиво кивнул.
— Если выражаться фигурально — да.
— Что — да?
— Вы хорошенько проникли в неё, мистер Салливан.
— Старина! — Брет засмеялся. — Я Брет Конфигурация. Кстати, где мои металлические друзья? — Он размашистыми движениями ощупал карманы, посмотрел с подозрением на Ллойда, отрицательно покачал головой и выудил из внутреннего кармана куртки ключи от «Шевроле»: — Спрятаться хотели, железные парни? — Он пригрозил ключам пальцем. — Ещё раз такое выкинете, и я отдам вас Ллойду. Знаете Старину Ллойда? Ллойд — любитель тёмных ящиков. Это вам не тёплые карманы доброго фермера. — Он позвенел ключами, глянул на бармена, заговорщицки подмигнул: — Не желаешь принять заключённых, Ллойд?
Старик покачал головой.
— Они останутся с вами, мистер Салливан. Вы ещё не до конца подготовлены. Они останутся и помогут.
Брет глянул на ключи:
— О чём он?
Металлические собеседники неоднозначно звякнули. Брет икнул в знак согласия, затем повернулся к Ллойду и объявил:
— Мы уходим, благодарю за тёплый приём, дружище. Твой порт — самый лучший.
Брет покинул «Рок-н-ролльные небеса».
Рассекая шатающейся походкой туман, он направился к «Шевроле Субурбан». Сел в машину и пробормотал:
— Полезайте, парни. — Вставил ключ в зажигание, включил первую передачу и повёл джип в сторону дома, оставляя позади застывшего под неоновой вывеской Ллойда. Старик спокойно смотрел ему вслед, отражающийся во влажных бледно-голубых глазах неон добавлял им потустороннего блеска.
Брет часто водил машину в нетрезвом виде, и особенность Брета заключалась в том, что он никогда не желал скорости, находясь под влиянием алкоголя; большинство завсегдатаев «Рок-н-ролльных небес» не могли без этого, но Брет был другим: сорок километров в час — вот предел, которого он достигал, сев за руль в нетрезвом виде. Однако в тот вечер сорок километров также находились под вопросом безопасности: мгла бесконечно длинным призраком обволакивала «Шевроле Субурбан», прилипала к лобовому стеклу и сокращала дальность обзора, лоснилась, играла со зрением по своим правилам. Брет всматривался вдаль сквозь туман природы и туман алкоголя, когда перед ним неожиданно обрисовался силуэт заднего колеса велосипеда и сидевшего на нём человека.
Салливан вдавил педаль тормоза, но поздно. Прежде чем тяжёлый джип подчинился движению ноги, массивный бампер снёс возникшее на дороге препятствие. Скрежет погнутого металла и визг тормозов разнеслись по пустынной дороге. Велосипед скрылся под капотом замершего «Шевроле».
Салливан выскочил на улицу. Свежий ночной воздух вымещал из него порции хмеля, адреналин заставлял функционировать мозг. Всё произошло слишком быстро, ему нужно было собраться, осознать, что это не какая-то пьяная иллюзия. В этом ему помог крик со стороны капота.
Душераздирающий вопль, полный боли и отчаяния.
Брет ринулся на звук, обогнул машину. В свете фар он увидел искорёженный велосипед и фигуру человека под ним. Мужчина орал и трясся всем телом. Руки, лицо, ноги ободраны и перепачканы кровью.
— Я помогу, — поспешил к пострадавшему Брет, — всё будет в порядке. Я отвезу вас в больницу.
Человек поднял голову, посмотрел на Салливана и залепетал:
— П-п-простите. Я не хотел. Больно, очень больно.
— Не хотели что? Я сбил вас. Чёрт, — он прижал руку ко лбу и тяжело вздохнул: — я действительно сбил человека. Нужно сесть ко мне в машину и добраться до больницы. Я помогу подняться.
Лицо мужчины задёргалось. Он втянул воздух через рот.
— Я не хотел. Я знал, что вы едете с-сзади. Знал, но не прижался к обочине, а вырулил на центр дороги. П-простите. Сегодня всё не так.
«Бредит», — подумал Салливан и подставил плечо, чтобы помочь мужчине подняться. Это было нелегко: окровавленные руки и ноги пострадавшего дрожали. Мужчина стонал и хромал, а через два шага раздался омерзительно громкий хруст — кость в его ноге сломалась. Лодыжка вывернулась под неестественным углом, и мужчина упал, завопив от боли.
Брет, покрывшись холодным потом, медленно поднял бесформенное трясущееся тело на руки. Стараясь не смотреть на ногу, он понёс его к машине.
Салливан открыл заднюю дверь и аккуратно уложил пострадавшего на сиденье. Сам сел за руль и, развернув джип, поехал обратно, в сторону города. Через некоторое время с заднего сиденья раздался вопрос:
— З-зачем я скрутил катафот?
И тут же ответ:
— Я не виноват. Это голоса, это все Они. Голоса поселились в моей голове. Мягкие, бархатные.
Салливан молча глянул в зеркало заднего вида и подумал о повреждении головного мозга. Подумал о пожизненной выплате компенсаций по инвалидности пострадавшему и подумал о как нельзя вовремя подвернувшейся карьере писателя.
По лицу мужчины растеклась блаженная улыбка.
— Голоса попросили меня скрутить катафот с крыла велосипеда, — поделился тот. — Как им отказать? Я никогда раньше не ездил ночью. По центру дороги. Без катафота. Но Они попросили. А это, — Салливан услышал, как таинственный пассажир похлопал себя по искалеченной ноге, — это пустяк.
В зеркале заднего вида — довольная улыбка на окровавленном лице. Боль и радость.
Пострадавший хихикнул:
— Чудесный вечер.
22
Шоссе I-93N
Мотель «Хижина Элроя»
Салливан сминает пивную банку.
— Кажется, ты обещал завязать с выпивкой после того случая? — задаёт себе вопрос.
И получает ответ:
— Сегодня не тот день.
Он не находит разговор Брета с Бретом чем-то странным, и дело не только в выпитом. Дело в голосах. Они кружат у него в голове, поднимают вихрь мыслей, собирают пазл воспоминаний в общую картину.
Голос Ллойда:
«Иногда мне кажется, что и моя жена погибла только для того, чтобы я рассказал вам об этом. Звучит мерзко, но ВР хочет пропитать вас человеческой болью, жестокостью, которая порождает её. Он хочет вызвать отвращение, ярость, только чтобы в будущем вы приняли верное решение и избавили людей от новой боли, еще более масштабной, — от Бракованных Шестерёнок. Высший Разум закаливает вас, мистер Салливан. Злокачественная опухоль вашей матери — это не более чем подготовка вас к большому делу».
Голос умирающей Коры Салливан:
«Ты можешь не бояться. Они позаботятся о тебе. Они посеяли зерно боли во мне, чтобы вырастить правильные мысли в тебе, малыш. Они следят за тобой. Учат через меня. Через боль. Ты должен кое-что сделать для Них. Ты почувствуешь, когда будет нужно. Они возникнут в твоей голове и позовут».
Голос сбитого велосипедиста:
«Я не виноват. Это голоса. Они попросили меня скрутить катафот с заднего крыла велосипеда. Как им отказать? Я никогда раньше не ездил ночью. По центру дороги. Без катафота».
Голос Рея Клаттербака:
«Это мой памятник прошлому, тем временам, когда боль считалась нормой. И я воздвиг его именно здесь, собрал осколки того времени и привёз сюда, так как что-то подсказывало: я здесь нужен. Как регулировщик на перекрёстке, где не работает светофор. Да, как Регулятор. И может быть, я перенёс две тяжелые операции не для того, чтобы выжить, а только для того, чтобы рассказать о них вам. Звучит глупо, но иногда у нас внутри появляется чувство, тепло, что ли, которое указывает, как надо поступать».
Голоса, Они — Высший Разум
«И вся эта боль для того, чтобы я о ней услышал? — Брет вспоминает умирающую мать, как она раздирала ногтями кожу на висках. — К чему меня готовят?»
Голоса в голове достигают апогея и неожиданно резко смолкают. Остаётся только свистящая тишина. И в этой тишине рождается стёртое, забытое воспоминание о главном голосе.
п о р а б р е т
Вливающемся в его сознание как что-то тёплое. Бархатное.
у ж е г о т о в
Это первое вторжение в его голову случилось как раз перед тем, как он позвонил Полу и Гарольду.
н у ж н о о п о в е с т и т ь и х в с е х
Перед тем как он предложил им поездку к дому у озера Плейсид.
в р е м я о т в е з т и и х
Последним кусочком пазла стали слова Ллойда:
«Мистер Салливан, вы скорее тот, кто отвезёт Бракованные Шестерни туда, где Высший Разум с ними покончит при помощи другого Инструмента, более мощного. Есть на Земле такие места, уж поверьте, нечто вроде утилизаторов. И ваше предназначение — отвезти Бракованные Шестерни на бойню».
Это случилось за несколько дней до выезда Брета, Пола и Гарольда в сторону лесного озера Плейсид — 21 июня 2006 года.
23
Окрестности Грейнтс-Хилла
21 июня 2006 года
Они разбудили его ранним утром тихим напевом.
п о р а б р е т п о р а б р е т п о р а б р е т
Салливан сел в кровати, подумав, что проснулся от собственного бормотания во сне.
г о т о в
Нет, голос исходил изнутри. Прямо из его головы.
о п о в е с т и т ь п р и в е з т и к ц е п н о м у г у с ю
— Кого? — единственный вопрос, который задал Брет. Он не воспринимал происходящее как сон. Слишком долго его готовили к этому дню. Он ждал его. Как человек, который всю жизнь провёл в Калифорнии, но потом переехал в штат Мэн, он не удивился снегу, он знал о его существовании.
б р а к о в а н н ы е ш е с т е р н и
с о б р а т ь в о д н о й т о ч к е
в ц е п н о м г у с е
т р и г р у п п ы
В голове Брета раздался гром.
С Б И В А Т Е Л И
О Т С Т У П Н И К И
В О С П Л А М Е Н И Т Е Л И
Брет прижал пальцы к вискам, пытаясь унять сверлящую боль, но она только нарастала. Когда боль достигла своего апогея, Брет потерял сознание.
Пришёл в себя через час. В голове звучал мелодичный хор колоколов.
п о р а б р е т п о р а б р е т п о р а б р е т
с б и в а т е л и б р е т
Хор говорил, что делать, подавал сигналы в руки, ноги. Выстраивал в голове Брета чёткие задачи. Как под гипнозом он поднялся с пола и направился к телефону.
Первым был звонок Гарольду Маринвиллу.
— Привет, Гарольд. Это Брет.
— Брет? — сонный голос. — Рад слышать. Какого чёрта так рано?
— Я же фермер. — Голос у Салливана был бодрый, не как у человека, который час назад потерял сознание от невыносимой боли.
Гарольд, напротив, не скрывал своего состояния:
— Голова трещит, как бочка с химическими отходами, — последний литр был лишним вчера. Так какого чёрта?
— Я хочу собрать нашу троицу. Как раньше.
— Как раньше? — голос Маринвилла стал серьёзным. — Тогда ясно какого.
Второй звонок был предназначен Полу. Он немногим отличался от разговора с Гарольдом. Пол тоже был под градусом.
Перед третьим звонком Брет Салливан ненадолго задумался.
п о р а б р е т п о р а б р е т п о р а б р е т
о т с т у п н и к и б р е т
Номера телефонов Гарольда и Пола Брет помнил наизусть, номер для третьего звонка его палец набирал не по памяти.
ш е с т ь т р и о д и н о д и н…
Палец послушно подчинялся напеву из головы. А когда трубку на том конце провода сняли, голосовые связки подверглись изменениям.
— Ричард Джинелли! Пифет, друшище! — воскликнул Брет хрипловатым голосом пожилого мужчины, шепелявя так правдоподобно, будто ему перед разговором выбили все зубы.
— Нортон?! — Человек на том конце провода был удивлён. По голосу ему было под пятьдесят. — Давно тебя не слышал, ещё б столько же. Опять нужно денег? Оружия? Девок? Сразу говорю: у меня не банкомат, не оружейня и не бордель. Я на мели, и у меня проблемы, не с кем-нибудь, а с ФБР и Мануэлем Гувером.
— С Мануэлем Гушелом? — прошепелявил Брет.
— С Мануэлем Гушелом, — передразнил Ричард. — Не путай фамилии, дружок, — в них всё дело.
— Тебе пофезло, Ричард.
— Не стал бы я называть это везением.
— Тебе пофезло, потому что есть, где залечь на дно. Дом номер 14 на озере Плейсид, что в конце шоссе I-93N. Считай это приглашением.
— О! — Радость, больше похожая на стон. — Я даже не знаю, что сказать, Нортон. — Ричард смутился и поменял тон: — Спасибо, конечно. Даже не знаю. А в чём подвох? По какому поводу ты звонил?
— По этому пофоду и звонил. Я уезжаю до конца летнего сезона по делам, не хочу, чтобы мой дом пуфтовал, нужно кормить кота…
— У тебя есть кот?
— …и поливать цветы.
— Цветы?
— Вспомнил тебя, Ричи, все деньги, оружие, девок, которых у тебя больше нет. — Брет хрипло засмеялся. — Надо же платить по счетам? Бери мой дом. Только не забывай про кота и цветы.
— Нортон, я думал, ты сгнил насквозь, — голос Джинелли размяк, — а в тебе осталось, оказывается, немного святого дерьма. Выезжаю через пару дней.
— На какой машине ты будешь? — спросил Брет. — Мне нужно предупредить соседей.
— Черный «Додж»-пикап с наклейкой на бампере: «Скотоотбойник».
— Научись угонять нормальные машины, Ричард. Ключи от дома будут в саду под большим жёлтым камнем.
— Это единственный большой жёлтый камень в саду?
— Да.
— Научись нормально прятать ключи, Нортон.
п о р а б р е т п о р а б р е т п о р а б р е т
Голоса продолжили свой звон, когда Брет повесил трубку.
в о с п л а м е н и т е л и б р е т
Последний звонок. Брет начал набирать номер, которого никогда не знал.
— Воспламенители, — произнес Брет своим обычным голосом, когда в трубке раздались гудки. — Сбиватели. Отступники. Воспламенители, — произнес он уже изменившимся голосом. Женским.
Трубку снял мальчик.
— Пап, это ты?
— Привет, малыш. — С губ Брета сорвался скрипучий голос старухи. — Это не папа. Будь добр, позови к телефону маму.
— Здравствуйте. Мама спит. Папы нет. Сейчас разбужу.
Через некоторое время из трубки раздался приятный женский голос:
— Алло?
— Рут Теллеман?
— Нет. Это Рут Гартон.
— Моя девочка вышла замуж?
— Простите, но… — Рут замялась.
Это был ранний звонок. Эйд Гартон уже ушёл на работу, но Рут Гартон ещё лежала в постели. Спросонья она хотела сказать звонившей старухе, что та ошиблась номером, что никакая Рут Теллеман здесь не живёт и не жила. В Большом Городе Рут не могла без проблем, проблемы липли к ней, законы не любили ее, но с девичьей фамилией Теллеман Рут связывало ещё больше проблем, а она не хотела высовываться.
— Вы… — Что-то в конце концов заставило Рут сменить утвердительный тон на вопросительный: — Ошиблись?
— Нет.
— Вы…
— Нет. — Хриплый, старческий, но твёрдый. — Я не ошиблась, Принцесса Иллинойса.
Рут знала этот голос.
— Мама?
— Твоя старушка ждёт тебя. Что-то подсказывает — осталось недолго.
— Почему ты…
— Так получилось, — отсёк Брет. — Не задавай глупых вопросов, Рут, их и так накопилось достаточно. Негоже рассказывать события за тридцать два года по телефону — это жизнь, а не хронология. Озеро Плейсид, что в конце I-93N, дом номер 14. Я жду тебя, Принцесса Иллинойса.
24
Шоссе I-93N
Мотель «Хижина Элроя»
— Пол? Гарольд? Доставить их? — Вспомнив всё, Брет пустым взглядом смотрит на стену мотеля. — Один из моих друзей — будущий массовый убийца? Или оба? Или я спятил?
Брет осознаёт, что сегодня не уснет. Он встаёт с кровати и направляется вниз забрать оставшееся в машине пиво. Завязать с выпивкой? Сегодня явно «не тот день».
Память полностью восстановила события, произошедшие с ним за несколько дней до выезда к лесному озеру Плейсид. Что-то внутри захотело, чтобы эти события всплыли именно сейчас. Что-то предупреждает его…
Голоса.
…быть готовым.
Опасность приближается.
«Отступники. Воспламенители. Сбиватели, — проговаривает про себя Брет. — Как он может собрать все три группы в одной точке в одно время?
В Цепном Гусе время замирает.
Брет подводит итог:
— Я спятил.
Выйдя на улицу, Салливан останавливается как вкопанный. Солнце уже начало всходить, и первые лучи сделали различимым не только силуэт Гарольда, застывшего у «Шевроле Субурбан», но и эмоции на его лице.
Маринвилл смотрит на новый бампер джипа с идолопоклонническим восторгом. Как ребёнок на торт. Как стервятник на труп.
— Гарольд?
Нет реакции.
— Гарольд Маринвилл?
Медленно поворачивается к Брету и ухмыляется во весь рот.
— Это шедевр, Брет. Согласись?
Салливану становится не по себе, даже под действием алкоголя: «Сколько он здесь стоит?»
— Это бампер. Большой, мощный, но бампер, Гарольд. Не скульптура и не икона.
— Вот именно — лучший бампер. — Он смеётся своим обычным непринуждённым смехом, и Брету становится легче. Это уже Гарольд Маринвилл.
«Может, я перебрал с алкоголем? — думает Салливан. — Или обезумел и искал связь там, где её нет?»
Но здравый смысл убивает его доводы одним вопросом:
«Бархатный голос, велевший позвонить Полу с Гарольдом и ещё двум неизвестным людям, — это тоже алкоголь?..»
Просто вечеринка.
Отличная вечеринка.
— О чём задумался, Брет? Будем и дальше стоять здесь, как два суриката, или пойдём обратно в мотель? Ты зачем вышел?
— Решил прихватить пива. Мне не спится. А ты? — Брет смотрит Гарольду в глаза. — Что здесь делаешь ты?
— Вышел отлить.
— В твоём номере нет туалета?
— Мой прадед — Робинзон Крузо. Мы сменили фамилию, но традиции оставили нетронутыми: род Маринвиллов ходит только в кусты.
Гарольд смеётся. Брет нет.
Гарольд хмурится, следя за тем, как Брет открывает багажник «Шевроле» и исчезает в нём по пояс.
— Что-то случилось? Ты не в духе, Брет?
— Нет, всё в порядке. Банановые листья роду Маринвиллов в помощь… — Салливан замолкает на полуслове, потому что перед ним, в дальнем углу багажника, за упаковкой пива, лежит бумажный пакет с надписью: «Кафе жены Боба. Выпечка прекрасной леди».
Брет хорошо запомнил огромную официантку Мисти Коннолли и ссору в кафе, когда Гарольд высмеял его теорию о Высшем Разуме. Пола сбила машина. Все посетители кафе выбежали на улицу. Все, кроме Гарольда. Что делал в это время Гарольд? Гарольд Маринвилл покупал пирог Мисти с яблоками и корицей, ему было плевать на Пола, он запасался едой — вот что делал этот ублюдок. И сейчас Брет смотрит на «специальный пакет кафе» со злобой, он хватает его, высовывается из багажника «Шевроле», трясёт пакетом перед встревоженным лицом Гарольда. Салливан хочет наорать на него, как на мальчика, спрятавшего липкие, талые шоколадки под подушкой, он пьян, зол, но молчит. Бумажный пакет покоится в его вытянутой руке. Тишина раннего утра не рушится, всё застыло, Салливан внимательно разглядывает свою находку. Теперь он замечает, что надпись на пакете размыта, слова «прекрасной леди» слились в сплошную чёрную линию, «кафе жены» — вытянулись. Что-то красное пропитало бумагу изнутри. И это что-то — явно не яблочный джем. Потому что пахнет иначе. Брет следит за тем, как капля вонючей жижи отделяется от днища и летит вниз, на асфальт стоянки.
— Святое дерьмо, — срывается с его губ. — Что там?.. — Салливан медленно опускает пакет, раскрывает и смотрит внутрь. Он принимает содержимое за человеческую кровь.
От истины Брет далеко не ушёл — это кровь. Но кровь животных — оленёнка и кабана. Два десятисантиметровых рожка и один кабаний клык.
Гарольд хватает пакет, дёргает на себя, и с отвратительным чавканьем тот переходит к хозяину.
— Никогда! — Тишина автостоянки всё-таки рухнула, с другой стороны баррикады, но лавина ярости сошла: — Никогда не трогай мои вещи. Ты понял, говнюк?!
Брет смотрит на свою окровавленную руку, смотрит на Гарольда, как тот бережно прижимает к белоснежной рубашке завёрнутые в бумагу части животных. Алое пятно расплывается по материи.
— Гарольд… Чёрт, зачем ты их срезал?
— Трофеи, — скалится Маринвилл, прижимая пакет к груди. — И если какой-то придурок дотронется дважды, его яйца тоже упадут трофеем. У меня есть нож — длинный нож, Бретти. И поверь, я безумно радуюсь, испытывая его длину.
Брет пошатнулся, как от крепкого удара. Его начинает мутить: вид крови, выпитое. Он ныряет в багажник и хватает упаковку пива. Сегодня точно «не тот день». Брет быстрым шагом направляется в сторону мотеля, подальше от обезумевшего Гарольда.
В своём номере он переводит дыхание. Залпом выпивает первую банку и жадно принимается за вторую. Рука дрожит. Голова набита мыслями: «Гарольд изменился. А Пол?»
Пол почти изменился.
Пол вальсирует на грани, которая уже поглотила Гарольда.
б р а к о в а н н ы е ш е с т е р н и
д о с т а в и т ь к ц е п н о м у г у с ю
у т и л и з и р о в а т ь
За окном поднимается солнце. Завтра уже наступило. И что-то подсказывает Брету — оно пахнет безнадёжностью. Старым разлагающимся оленем из детства. Начинается новый день: тёплый, солнечный, никак не контрастирующий с предчувствиями.
25
Шоссе I-93N
— Авария произошла в Бостоне, на пересечении Л-стрит и Четвёртой Восточной улицы. Водитель «Фольксвагена» резко затормозил на высокой скорости, автомобиль развернуло на сто восемьдесят градусов и выбросило с проезжей части на автобусную остановку. На семнадцать человек. Самому близстоящему оторвало ногу, трое истекли кровью и погибли, пятеро отделались сотрясением мозга и лёгкими травмами. Мы ведём репортаж прямо с места событий, сейчас я наблюдаю, как приехавшая со «скорой» пожарная машина подключилась к гидранту и брандспойтом сбивает с асфальта в канализационную решётку лужи крови. Зрелище, скажу, не для слабонервных… — Ещё минут пять приятный женский голос из динамиков «Шевроле Субурбан» сообщает подробности аварии, после чего говорит: — С вами была Нора Эмес. Помните, все дорожные происшествия в первую очередь появляются в «Столкновении» на «Авторадио». Следите за дорогой, мы будем следить за последствиями.
— Вот это да! — восторженно кричит сидящий за рулём Гарольд. Он вдавливает клаксон, короткие гудки сопровождают ликование. — Везение, мужик! — говорит он водителю «Фольксвагена», снёсшему в 1994 году автобусную остановку. — «Кармагеддон», да и только.
Дворники «Шевроле» разбрасывают струи дождя влево и вправо, ливень барабанит по крыше, по стёклам джипа. Гарольда всё равно слышно.
На нём новый дизайнерский костюм от Armani, вновь белоснежная рубашка, ни капли крови.
«Будто ничего не произошло, — думает Брет на заднем сиденье джипа. Он держит в руках «Осиную фабрику», коллекционное издание с утяжелёнными металлическими уголками, но смотрит мимо страниц. — Долбаный психопат». Когда Салливан, проснувшись сегодня утром, открыл багажник «Шевроле», он ничего не обнаружил: ни следов крови, ни бумажного пакета, — но это не отменяет вчерашних событий, Брет всё помнит. И делает выводы. 1Что если оба животных были сбиты не волей случая, а волей самого Гарольда, вывернувшего руль в нужный момент в нужную сторону? Что-то…
Трофеи
…подсказывает Брету — такое возможно.
Вчера, перед тем как отключиться, он пообещал себе, что Гарольд никогда больше не сядет за руль его машины. Но утром, попрощавшись с Элроем, троица встала перед вопросом, кто поведёт. Пол — не в состоянии. Брет — в полном несостоянии. Гарольд — улыбался, миролюбиво шутил и показывал всем своим видом, что случившееся вчера не более чем вымысел пьяного сознания Брета. Салливану ничего не оставалось, как нарушить собственное обещание и, забравшись вместе с Полом на заднее сиденье «Шевроле», уткнуться в книгу, в то время как Гарольд у руля «подпевал» Норе Эмес.
— Слыхали? — восторг Маринвилла не знает границ. — Ногу к чертям снесло! Какова сила удара, а? — Под действием эмоций он прибавляет газу. — Святой велосипед!
Машина летит по узкой дороге, с двух сторон её обступает лес. Брет настороженно смотрит в залитые дождём стёкла. Лишь бы никаких животных. Предчувствие нехорошего не покидает его.
Дорога резко уходит вправо, перед ними вырисовывается фигура человека, тот оборачивается на звук двигателя и поднимает руку с оттопыренным большим пальцем. Хитчхайкер. Лицо измученное, одежда мокрая, за спиной рюкзак, увешанный котелком, ржавым термосом, пустыми бутылками и вяленой снедью. Он с надеждой вглядывается в ветровое стекло «Шевроле» и машет рукой.
— Ногу, — повторяет Гарольд, но теперь в голосе ни капли радости.
Злобный шёпот:
— К чертям.
Прибавляет газу, выкручивает руль в сторону хитчхайкера. Секунды хватает. Идущий по обочине человек вскрикивает, но отпрыгнуть не успевает — секунды хватает Гарольду. Новёхонький, облизанный дождем, громадный бампер «Шевроле» подцепляет его хромированным бивнем. Удар приходится в правую ногу. Скорость большая, хитчхайкера закручивает волчком, в безумном вальсе он пролетает по правому борту джипа, руки бьются о стёкла, Брет слышит хруст ломающихся костей, затем — глухой удар упавшего позади тела.
Тормозные колодки визжат. «Шевроле Субурбан» останавливается.
— Вот так, — с облегчением выдыхает Гарольд.
— Ты спятил?! — Брет до последнего момента верил, что это глупый розыгрыш, что Маринвилл за секунду до столкновения вырулит обратно на дорогу, надрываясь от смеха.
Салливан смотрит в заднее окно. Хитчхайкер ползёт по мокрому асфальту к обочине, лицо искривлено болью, мужчина кричит, но криков не слышно за шумом дождя — только широко раскрытый рот. Нога сломана и волочится следом, рисует кровью, рюкзак разорван и отброшен в сторону, давая ветру раскидать вещи — синие, жёлтые, зелёные тряпки.
— Гребаный хиппи, — комментирует Гарольд.
— Ты чуть не убил человека!
— Началось, — выдыхает Маринвилл. — Опять твои думы о жизни, Бретти. Одним бродягой больше, одним меньше. Где ты увидел человека? — Он театрально оглядывается, разводит руки в стороны. — Всё проще; блюсти правила, кричать: «Господи, что я наделал!» — это для туристов. Показное. Потому что на самом деле мне плевать на кусок бродячего дерьма, тебе плевать, всем плевать. Он — никто. У него нет денег на такси, еду, квартиру, шлюху. Нетраханый пеший мудозвон — вот кого я сбил. И тряпок цветных больно много… — На секунду задумывается, затем кивает: — Грёбаный хиппи.
Брет переводит взгляд на Пола — безрезультатно: тот сидит как прилежный ученик, сложив руки на коленях, пальцы дрожат, глаза стеклянные. Кауфман в шоковом состоянии.
Гарольд смотрит в зеркало заднего вида и заговорщицки подмигивает Брету.
— Хотя в чём-то ты прав, Бретти, — чуть не убил. Ещё трепыхается. — С этими словами Маринвилл кладёт руку на рычаг переключения скоростей и включает заднюю. — Сделаем Норе Эмес подарок, не будем лишать даму хлеба.
Как только джип трогается в сторону истекающего кровью хитчхайкера, Брет кидается на Гарольда. Но Гарольд проворней: рука у него тяжёлая, удар приходится Брету в нос.
— Останови машину! — кричит Салливан, зажимая взорвавшуюся болью переносицу. На секунду его зрение теряет фокус, восстанавливается, встречается с дулом револьвера, выхваченного Гарольдом из бардачка. Для своих габаритов он действует быстро.
— Славно? — Плотоядная ухмылка не сходит с лица Маринвилла. — Я тут заранее всё подготовил. Трофеи — подальше. Пушку — поближе. Всё в лучшем виде для фермеров, сующих нос не в свои дела.
Гарольд причмокивает. Он тычет стволом в разбитый нос Брета, отчего тот горит огнём.
— Знакомься с моим дружком-плясуном. Двадцать первый калибр, компоновочная схема с переламывающейся рамкой, самовзводный механизм, а отдача похожа на настоящую кадриль. Его так зовут — Плясун. И он тебе спляшет, фермер, если я посчитаю нужным. — Гарольд выписывает дулом кружок. — Сиди тихо.
Гарольд жмёт на газ, смотрит в зеркало, выкручивает руль. Джип наезжает на сбитого хитчхайкера, словно на бревно. Из-под днища раздаётся крик, но Салливан ничего не может с этим поделать: дуло смотрит ему прямо в лоб. Это длится мгновение, но Брет готов поклясться, что ощущает вибрации, предсмертные судороги хитчхайкера, расшатывающие кузов.
Передние колёса повторяют манёвр задних, после чего троица смотрит в ветровое стекло — с шоком, с ужасом, с удовольствием — на тело, распластавшееся у обочины. Мужчина мёртв.
Гарольда передёргивает. Не от раскаяния, это признак глубокого удовлетворения, Маринвилл на пике, тепло в нём раскаляется добела, он летит от кайфа, и ошибкой Брета становится попытка выхватить револьвер именно в этот момент.
— Не порть мой дебют, — шипит Маринвилл, отдёрнув руку. Ствол нервно пляшет перед лицом Брета. — Я лишился девственности спустя десять долгих лет ожидания. День-премьера, а ты хочешь всё испортить. — Лицо Гарольда алеет от ярости, а затем взрывается криком: — Пошёл вон из машины!
Брета не нужно просить дважды, он открывает дверь, вылезает из «Шевроле» под проливной дождь с «Осиной фабрикой» в руке, он даже не успевает захлопнуть дверь — джип трогается с места и переезжает мёртвого хитчхайкера. «Шевроле Субурбан» прижимает его тремя тоннами. Брет слышит, как хрустит задняя передача, и отступает к обочине, ближе к спасительной черте леса. «Шевроле» сдаёт задом.
Судороги сводят тело Маринвилла в экстазе. Первое убийство. Он просто обязан выложиться по полной, он точно вампир, всю жизнь питавшийся крысами и, наконец, вкусивший человеческой плоти. Как только передние колёса съезжают с тела на дорогу, Гарольд включает первую передачу, он не может остановиться. От хруста под колёсами джипа у него твердеет член.
Вперёд. Назад.
Все трупы наркоманов, найденные Брайаном Холлисом в тёмных проулках и призванные хоть как-то заглушить жажду убийств в сознании Гарольда, по сравнению с ЭТИМ кажутся дешёвками убогого борделя.
Вперёд. Назад.
Глушитель упирается в тело, отрывается и с лязгом падает на асфальт. Маринвилл, беснуясь в экстазе, кричит, не закрытая Бретом дверь ходит из стороны в сторону, расплёскивает эти вопли.
Салливан стоит на обочине дороги, борется с подступившей к горлу тошнотой, но оторвать взгляд не может. Он хочет прыгнуть за спасительную черту леса и убежать от разверзшегося безумия, но не делает этого, потому что теперь верит в слова Ллойда. Сам ощущает тепло, о котором говорил Ллойд…
ж д и
…и осознаёт, что бежать нельзя. Иначе всё напрасно.
ж д и б р е т
Он слышит их. Голоса разрывают его голову.
н у ж н о д о в е з т и д о к о н ц а
И с этим не поспоришь. Нужно доставить ублюдка туда, куда просят они.
к ц е п н о м у г у с ю
Боль заставляет Брета стоять на месте, вся боль, которую он видел, претерпел и причинил прежде, чем почувствовал тепло. Опухоль матери, раздробленные ноги Рэя Клаттербака, раздавленная жена Ллойда, сбитый велосипедист. Боль всех людей кричит в его голове, просит не быть напрасной.
ж д и б р е т
Задние колёса «Шевроле» начинают буксовать в грунте обочины. Гарольд жмёт на газ. Из-под колёс вырывается фонтан гравия. Джип на второй передаче вылетает из ловушки, подпрыгивает и глохнет.
п о р а б р е т
Салливан направляется к машине.
в з м а х н и б и т о й
Пока Гарольд включает заднюю передачу, Брет подходит к джипу со стороны водителя, открывает дверь и хватает Гарольда за галстук, рывком вытаскивает его из машины, заносит руку для удара, но острая боль в паху останавливает его. Левой рукой Маринвилл сжимает Брета промеж ног за яйца, правой приставляет револьвер к животу. Брет осознает, что всё ещё держит «Осиную фабрику», и в порыве отчаяния наносит удары книгой по голове Гарольда. Книга в твёрдой обложке, с утяжелёнными металлическими уголками, но урон это увеличивает несильно.
— Придурок, — смеётся Маринвилл. — Решил завалить меня сортирной бумагой? — Он толкает Брета дулом в живот, направляет револьвер ему в лицо. — Это тебе не бейсбольная бита Роя Хоббса, дружок.
Брет смотрит на книгу.
б и т а
Хор голосов.
в з м а х н и б и т о й
Они сливаются в общий крик.
п о р а б р е т
Брет поддаётся теплу внутри себя, делает замах и со всей силы подбрасывает книгу в воздух.
— Ты спятил? — Гарольд вскидывает брови.
В этот момент из-за поворота появляется машина. «Додж»-пикап, который проехал мимо автосервиса Рея Клаттербака в момент выстрела. Черный «Додж» с наклейкой на бампере «Скотоотбойник», который должен приехать к дому у озера Плейсид по телефонному приглашению Брета. Не сбавляя скорости, пикап едет к ним, водитель не собирается тормозить, кто бы он ни был, его не заботит побоище, устроенное Гарольдом на обочине. И Брет осознаёт: если водитель сейчас не остановится, то ему конец. Гарольд в состоянии аффекта застрелит его без свидетелей, как надоедливую муху.
«Додж» пролетает мимо. Не тормозит.
«Вот и всё», — думает Брет.
Гарольд Маринвилл снимает револьвер с предохранителя, взводит курок. Но не стреляет, потому что слышит позади себя треск битого стекла и визг тормозов: «Осиная фабрика» меняет ход событий. Книга приземляется металлическим уголком точно по центру ветрового стекла «доджа». Водитель сдаёт задом, равняется с Бретом и Гарольдом.
Из пикапа вылезает мужчина с пистолетом в руке. Салливан видит этого человека впервые, но он знает, кто это.
Ричард Джинелли.
Брет, согнувшись, упирается руками в колени, боль в паху не отступает, но он всё-таки находит силы улыбнуться.
— Сортирной бумагой стекла не разбить, — говорит он Гарольду. — Скорее, бейсбольная бита, дружок.
Гарольд выплёвывает ругательства, ставит револьвер на предохранитель и наносит удар Брету в висок. Отключаясь, Брет всё ещё улыбается, это блаженная улыбка победителя. Сбиватели и Отступники уже здесь, он чувствует приближение Воспламенителей. Салливан падает без сознания лицом на асфальт, но контролирует все три группы. Его главная задача — объединить их в одном месте. Здесь, на обочине шоссе I-93N, три группы сомкнутся, и его тепло не даст им разъехаться. Это только первый раунд, только начало, но Брет уже нанёс решающий удар, переменил ход событий. Ему предстоит ещё долгий путь до Цепного Гуся, места, куда он должен доставить Бракованные Шестерни. А пока есть время — можно и отдохнуть.
Брет Салливан погружается во тьму.
Художник и оформитель обложки: Степан Гилёв.
Порядок чтения тетралогии «Цепной Гусь»:
1. Сбиватели.
2. Отступники.
3. Воспламенители.
4. Цепной Гусь.
Подпишитесь на официальную группу Сергея Харлова ВКонтакте, чтобы быть в курсе выхода следующих романов тетралогии «Цепной Гусь»:
https://vk.com/public196390390
Сергей Харлов в социальных сетях:
https://vk.com/id3690774 (ВКонтакте)
harlovsss (Инстаграм)

Реклама директа

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

dawd

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

dawd

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

dawd

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

dawd

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

dawd

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

dawd

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах \"Террор\" и \"Эребус\" к северному побережью

Отложить

Подробнее

Рекомендация

О книге

dawd

Отложить

Подробнее